Поводок

А в руках всё время деревянный ящичек мешался, куда трактирщик выручку складывал, и где теперь восемь золотых самородков в два ряда лежали, что аж крышка не опускалась. И ещё всё время боялся трактирщик, что дед про молоко вспомнит – ведь хотел же он прежде молока-то. Но потом сообразил трактирщик, что молоко дед хотел для внука, который в ту пору болел, а если внук сейчас помер, то и не надо уже молока ему. И от этой догадки на миг легче стало трактирщику, на один короткий миг – пока не вспомнил он, что умерший внук-то здесь, рядом, за стеною, на улице, под дождём стоит, и наблюдает.

А дедок всё благодарит да кланяется. Но каждый раз, как он взгляд на трактирщика поднимает, мелькает в глазах его что-то такое, что так просто и не объяснишь даже. Ну, как будто жалеет он трактирщика почему-то, сочувствует ему вроде бы, и хотел бы даже помочь, но что-то останавливает – то ли скромность, то ли боязнь настырным показаться, то ли… то ли торчавший на улице внучок…

И только когда старик все припасы на себя нагрузил, в последний раз поблагодарил поклоном и развернулся к дверям, что-то он, видать, решил для себя.

Потому как замер на месте, глянул через плечо и тихо так спрашивает:

– Зять-то сильно ль болеет?

И по тому, как он это спросил и какие глаза у него при этом были, ясно делалось, что ответ ему хорошо известен. И трактирщик это тоже понял, потому лишь вздохнул глубоко, да рукой махнул. И вот, между прочим, как только дед о зяте больном речь повёл, так туман загадочный мигом вокруг трактирщика растаял, звон тоскливый в ушах исчез, а ледяную иглу из сердца его словно вынули.

Так что каждое следующее слово он слышал очень отчётливо и накрепко всё запомнил, даже взгляд старика и голос его.

– Внучок-то мой тоже болел сильно, – печально продолжал дед. – Болел-болел, а потом и помер. И зять твой обязательно помрёт. Долго болеть будет, очень долго, но всё одно помрёт. Так ты… это… помнишь же, как я отсюда в прошлый раз с теми двумя уходил? – дед снова вернулся к стойке и, понизив голос до шёпота, повторил: – Помнишь?

– Ну? – так же шёпотом ответил трактирщик.

Он вдруг очень ясно вспомнил ту ночь, и как два исчезнувших путешественника вместе с дедом этим исчезали в дождливой тьме, и как он сам вместо вина воды хлебнул, а затем выплеснул её вслед…

– Вот-вот! – страстно зашептал дедок, хватая трактирщика за руку. – Вот-вот! Водой и плесни! Только дождливой ночи дождись. И рядом с хворым непременно будь, в одной комнате.