Сей мир. Стена

 – Дана… И деньги… Марфа… Барыгис…

Он подымал её. – Что случилось, дщерь?

– Как? – вцеплялась в монаха и бормотала она невнятное.

– А по-русски, – ответ был, – тихо смирись со всем. Не чтоб зиждить соборы, мессы, иконы, яркие вещи, множа адамов мир. А по-русски. Русское серое и как будто бездельное прояви всесмирение против злых газаватных шумных исламов и богословных умных католиков. Заиканье твоё да лепет – вот боголюбие и Христос, и правда, и Царство Божие, и спасение, и блаженства, и рай, и вечность. Дщерь, поглупей!.

. Что, страшно? Ну, а не страшно, что привело сюда? Резать Бога не страшно? Библия, помни, книга о рае лишь! Ради пары страниц о нём эта книга написана! Остальное в ней – грех людской, легионы семантики как покров на рай, как туман беснования во грехах, как бешеная гордыня.

Римма подвинулась. – Проводи?те; мне плохо… – И, когда шли, добавила: – Я хочу исповедаться. Отче, примете?

Он отвёл её в келью.

Римма ждала ответ, сев на стул, слёзно глядя. Он, встав у двери, снял скуфью и вздохнул.

– Властей запрет исповедовать… Но по Богу, как Он меж нас всегда… – Оглядев затем безупречный порядок в келье, он вдруг расстроился. – В монастырь пришла, ждёшь приятства, отрады, успокоения?.. Сколько книг умилять себя… А что худшее-то приятство есть не еда и сон, но приятство порядка, умственной лени – знаешь ли? что покой-то и есть гвоздь, что бьёт до гроба? Ибо покойные – кто мёртв вживе… Мир превзойти пора, чтоб он кончился! Ибо истина так чужда всему, чем спасаешься, что, когда не томишься адским отчаяньем, не идёшь на смерть, чтоб не здесь, но чтоб там всем стать, – ты не в Боге… Бывшее впредь небывшее! А все знания и хотения – это, милочка, смерть твоя, как и сказано, когда ела ты с древа знания, а Бог плакал… Ты поглупей, – изрёк он, тихо топчась у двери и со скуфьёй в руке.

Римма хныкала. – Поглупей? Да как так? Мне, отче, разума не хватило жить в благонравии, я сюда пришла. Но и здесь кошмар… Не могу уже ни в миру, ни здесь… О!..

Старец прикрыл дверь, что оставалась чуть приоткрытой, и прошагал к ней.

 – Это игуменья либо твой духовник прикажет: ради спасения прочитай сто «отче наш», помолись сто раз, да поклонов сто… – Так сказав, он склонился к ней. – Говорю, что главнейшая из всех пагуб – разум.

– Как же вдруг разум? – плакала Римма.

– Ей! – толковал он. – Сладок яд знания! Людям, милочка, сладко знать. Здесь позор человечества, здесь первейшая тайна; наш первородный, стало быть, грех здесь!..