Всевидящее око

Кровь уже не хлестала из раны как прежде. Девушка испугалась. Она не понимала, радоваться или скорбеть.

– Чего стоишь? Ступай! – зашипела старуха, и девушка, охваченная смутными предчувствиями, выбежала на улицу.

Там столпились в ожидании едва ли не все жители деревни.

– Говори! Чего там? Как он? – послышалось со всех сторон.

– Кровь остановилась…

– И то хорошо, – с облегчением вздохнул кто-то.

– А не помер ли? – засомневался другой.

– Чего несёшь, дурень? – перебил того третий.

– Хватит болтать! – прикрикнул на зевак и спорщиков Эф.

 – Расходитесь по домам! Да скот пригоните. Не ровён час степняки вновь наведаются.

– Я никуда не пойду! – возразила Ях.

– Конечно, дочка. Побудь здесь. И я с тобой. Глядишь, Итуш чем-нибудь да порадует.

– Спасибо, отец. – Девушка с благодарностью взглянула на Эфа, прильнула к нему, уткнулась в широкую грудь и расплакалась.

– Будет, будет тебе. – Эф крепко обнял дочь. – Перестань, а то и я зареву.

Старейшина отстранил от себя Ях и направился к соседней землянке.

Там лежала без всякого прока дубовая колода. Мужчина схватил её здоровенными ручищами, взвалил на плечо и направился к дочери.

– Вот, садись. Так сподручней. – Эф вытер рукавом пот со лба. – Чего понапрасну столбом торчать?

Ях робко присела.

– Ну, ты того, тут побудь, а я, пожалуй, пойду, – неловко проговорил Эф.

Он не хотел покидать дочь, но и смотреть на её страдания был не в силах. Дикарь, повидавший на своём веку множество смертей, так и не смог свыкнуться с женскими слезами.

Они воскрешали в памяти покойную жену. Воспоминания доставляли нестерпимую боль, и сердце сжимала неизъяснимая тоска.

– Куда ты, отец?

– Да вот же, пастухи убили двух лошадей. До темноты надобно разделать туши. Наши взяли в плен степняка. У него раздроблена нога и разбито лицо, но жить будет. Допросить бы…

– Хорошо, иди, – отрешённо промолвила Ях.

Эф замялся, переступая с ноги на ногу. Потом махнул рукой и пошёл прочь, упрекая себя за слабость.

Ях не корила отца.

Она всё понимала. Он не мог ей помочь. Его сила и любовь не поставят на ноги Керта. К тому же хотелось побыть одной, выплакаться, и в лишних свидетелях она не нуждалась.

Время стало невольным мучителем Ях. Глаза её уже иссохли и не могли более родить слёз, а солнце так и не коснулось горизонта. Неужели её любовь столь ничтожна и не способна на большее? Но разве только в слезах заключается любовь? Ях думала о Керте. Свои страдания мыслились никчёмными и мелочными.