Преступление в Гранд-опера. Том второй. Шуба из Сибири

Таким образом, вы не должны больше соприкасаться с семьёй Крозона… ни словом, ни жестом. Я хочу, чтобы мой друг Крозон считал, что стал жертвой гнусного розыгрыша.

– Это будет сделано… без сомнения, – робко прошептал Ласко.

– Нет, это не всё, и вам это вам прекрасно известно, так что я объявляю моё последнее условие. Ребёнок… Где он?

– Слово чести, мне об этом ничего не известно.

– Оставьте вашу честь отдыхать, и ответьте мне немедля и категорично. Где у мадам Крозон принимали роды?

– У акушерки, которая живёт наверху, на холме Монмартр, на улице Роз, насколько мне известно.

– И кому поручили заботу об этом ребёнке?

– Кормилице, которую мы долго искали, но след её был утерян, когда мы её почти обнаружили.

– В прошлую субботу, не правда ли?

– Нет, в воскресенье… мы наконец узнали, что она жила на улице Мобеж, почти в самом её конце… номер 219… и когда мы там объявились, оказалось, что она успела накануне переехать оттуда вместе со своим младенцем… но при этом никому не сказала, куда переезжает… и мы её не нашли.

– Её имя?

– Монье… хотя, очень даже вероятно, что это её не настоящая фамилия.

– Этого мне вполне достаточно! – воскликнул Нуантэль, удовлетворённый чёткостью ответов Ласко, ведь было очевидно, что латиноамериканский негодяй не лгал. – Итак, я полагаю, что теперь сделка между нами заключена. Как задаток, я ожидаю приглашение от мадам де Брезе. Когда я с ней встречусь, я ей ничего не скажу о том письме, что закрыло мне сегодня двери её дома и не буду больше заниматься вами, как будто вас не существует в этом мире, если только… вы не нарушите наши соглашения.

Сен-Труа поспешил открыть дверь салона, и капитан ушёл, бросив компаньонам-негодяям на прощание:

– Кстати, я вам рекомендую позаботиться о вашем пациенте-алкоголике.

Доктор промолчал и провел Нуантэля до прихожей, где негр в ливрее ожидал клиентов, после чего поспешил вернуться к Ласко, чтобы обсудить произошедшее.

Нуантэль с удовольствием вышел на улицу, и с радостью зажёг сигару, удовольствие, о котором известно только тем, кто вырывается из душного кабинета отдохнуть после дня, проведённого в праведных трудах.