Курляндский монах

(Она на меня удивлённо смотрела, не отвечая, что придало мне решимость продолжать). Но, госпожа, не доходя до подобных крайностей, даже если бы я сделала ошибку, а это, о чём я не договариваю, не ошибка, а насилие, которое недостойный юноша по имени Кристап совершил в отношении меня, вы лишили меня возможности защищаться, и, конечно, вы могли бы довольствоваться тем, что сделали бы мне выговор, внушение, хотя, ещё раз повторяю, я и его не заслуживала, – произнося эти слова, я стала огорчённо стенать, так как понимала, что глядя на моё довольное лицо, было довольно трудно поверить в искренность моих слов.

– Выговор, барышня, – ответила она мне сухо, – внушение… И это в отношении вас, после таких действий, что вы совершили! Неужели вы не понимаете, что заслуживаете образцового наказания, и если бы не наши отношения с госпожой вашей матерью, которая является поистине святой дамой, вас…

– Но вы не наказываете всех виновников случившегося, – громко прервала я её, – и в вашем монастыре есть такие личности, кто действительно делают нечто иное, нежели я!

– На самом деле что-либо иное? – переспросила она, – назовите их мне, я их накажу.

– Я вам их не могу назвать, – ответила я ей, – но я знаю, что одна такая недостойная дама была среди тех, кто меня вчера обсуждал… и осуждал столь недостойно.

– Ах! – Воскликнула настоятельница, – как далеко простёрлась твоя наглость! Вот что значит развращённость сердца и распущенность разума, как далеко они могут зайти! Праведные небеса, как можно было обратить свою клевету на самых святых из наших матерей, пример добродетели, целомудрия и покаяния, Господи, Боже наш, какая испорченность сердца!

Я ей позволила спокойно закончить похвалу этим старухам, и когда увидела, что она остановила этот поток гнусности из своих уст, спокойно вытащила godmichе из моего кармана и представила его её взору: «Вот, – произнесла я, так же спокойно, как и раньше, – доказательство их святости, добродетели, целомудрия, или, по крайней мере, одной из них!» Я спокойно держала в своих руках эту деликатную вещицу, рассматривая в тоже самое время лицо нашей доброй настоятельницы.

Она растерянно смотрела на меня, краснела, казалась озадаченной, сбитой с толку. Эти непроизвольные свидетельства на её отнюдь не божественном лике мне не позволили сомневаться в том, что godmichе не принадлежал ей, и я в этом была ещё более убеждена после того, как увидела, с каким жаром, с какой живостью она у меня забрала его из рук.