Любовь и вечная жизнь Афанасия Барабанова

Желая поесть «на скорую руку», гости едва сдерживали свой аппетит, который словно молодой голодный зверь набросился на «скромное угощение» гостеприимной экономки.

Наконец, она спросила:

– А вы по какому делу ехали к господину Пушкину?

– По литературному… – обтекаемо ответил Штернер.

– Ах, да! Ведь вы книгоиздатель!.. Хотите издать его в Германии?

– Имею такую надежду… – сказал он, отводя взгляд от Татьяны, которая с укоризной на него посмотрела – она с детства не терпела враньё.

– А кто переводчик?… – поинтересовалась фрау Анхель.

– Пока ещё не знаю…

– Хороший переводчик уже полдела, – тоном знатока сказала она.

– Непременно! – согласился с ней Штернер. – Вот только вначале я должен уведомить об этом Александра Сергеевича. Хотел передать некоторые документы с письмом, а теперь не представляю, как это сделать.

– Боже! – вдруг воскликнула фрау Кох. – Какая же я недогадливая!.. Я непременно вам помогу! Да-да! Именно я!.

– Но вы же не знаете его адреса!

– В столице я быстрее разузнаю, где живёт Пушкин. Давайте ваш пакет.

– Не знаю, как и благодарить…

И Атаназиус достал из кожаной сумки увесистый конверт, перевязанный тонким шёлковым шнурком, на лицевой стороне которого было написано его рукой: «г-ну Александру Сергеевичу Пушкину – от Атаназиуса Штернера, из Германии.

– Письмо с моим адресом внутри конверта, – добавил он.

Перед тем, как покинуть дом на Арбате, Татьяна попросила разрешения подняться на второй этаж и хотя бы одним глазком глянуть на квартиру, в которой жили Пушкины. Фрау Кох, как гостеприимная хозяйка, показала все пять комнат, подробно ответив на её вопросы.

Поблагодарив хлебосольную и словоохотливую экономку за тёплый приём, молодые люди вышли из калитки дома Хитрово, сопровождаемые сторожем.

– Прощайте, Кузьма, – сказала ему Татьяна.

– Счастливой дороги! – коротко ответил он и запер калитку ворот на засов.

Завидев своих пассажиров, Никифор спрыгнул с облучка и вновь укрыл их волчьей шубой, затем взобрался на своё место и дёрнул за вожжи:

– На Воронцовскую?

– Туда, – подтвердил Штернер.

– Но-о! Двигай, Сивый! Скачи, голубь ты мой!..

Всю дорогу никто больше не сказал ни слова. Каждый из троих думал о своём.