Мрачный архив. Экспансия

– Было двадцать военных, стало двадцать «одержимых» до зубов вооруженных.

– Ты чо там мелишь?

– Говорю «алтарников» того, переквалифицировало. Они теперь не на нашей стороне.

– А были?

– Были – не были, уже не важно, – сказал Лем. – Важно, что теперь в лес точно нельзя.

Лем закашлился, подавившись папиросным дымом.

– Скажи, отец, знаешь как на разрез попасть ?

– Знаю, – ответил дед, вставая с земли.– Но сегодня мы туда не пойдем. Темнеет уже. Пошли, милок, ко мне я кочета зарублю, бульона сварим, а то пниманию легких можем поймать.

Да баню что ли затоплю.

– Бульон и баня, дело хорошее.

– Я тебе на печи постелю. Кальсоны то чистые есть?

– В чем был, дед, в том и материализовался.

– Небоись, Лянь, что-нибудь придумаем.

4.

Лем и старик отправились в сторону его дома

Ночь постепенно накрывала, тихий поселок. Окна одиноко стоящих избушек начинали загораться во тьме. По округе раздавался лай собак и карканье ворон.

Темный, дремучий лес затихал, подобно ночному хищнику, нашедшему себе засаду.

Притаился в ожидании неосторожной жертвы. Тишь да гладь. Как перед бурей.

Спокойный вечер у Архипа. Лем и старик сидели за столом, попивали индийский чаёк из пачки с синим слоном, похрустывали сушками.

Периодически, нацепив бушлат, выбегали по очереди в сени на перекур или по нужде.

– Ты мне, Лянь, вот что скажи,Что меня за ногу то потащило?

– Я, Архип ну Майорович, тебе названье не скажу, так как тварь, эта потусторонняя,– рассказывал Лем.

 – А там языка человеческого нет. А тут они еще не появлялись, в таком количестве, чтобы люди название ему дали. Алтарники каждую такую сущность зовут объект, и присваивают номер и литеры, оккультисты их зовут древними богами, могут конкретное имя придумать, даже целый культ вокруг него возвести. Людей живых могут даже в жертву приносить.

– Иди ты! – ужаснулся ветеран.

– Да, да, именно в жертву, – сказал Лем, прихлебывая чай из блюдца. – Все как полагается, четвертование, колесование, людоедство.

– Мать честная! – охал дед.– На войне я, конечно, видел страшное, но что бы, вот так в мирное время, да с живыми людями. Тьфу! Нелюди!

– Те еще, безжалостные суки,– продолжал Лем. – Сталкиваюсь с ними периодически. А главная у них так вообще. Сострадания в ней, как у табуретки. Свои ее за глаза зовут «Серая дева» .

– А в миру ее как звать – величать? – поинтересовался старик.

– Гризельда Дюмонт, – ответил Лем.