День Черных Звезд

Рядом точно так же ворочается Ри – инженеру, видимо, так спать тоже в новинку. Одному Скрипачу все нипочем. Свернулся калачиком у стенки и спит без задних ног. Ну, правильно, привык у себя на свалке спать где попало. Зачем мы его забрали? Почему не вернули обратно? Почему не попросили вернуть того, кто мог это сделать – или конклав, или Аарн?.. Жил бы себе и жил, а теперь неизвестно, что с ним будет – он же совершенно беззащитный, да еще и безумен, да еще двух слов связно сказать не может… К тревоге примешивается нотка раскаяния, и спать становится совсем уже невмоготу.

– Ложись, – доносится сбоку голос Ри. – Неизвестно, что будет завтра.

…А завтра и впрямь начался кошмар – их троих стали допрашивать. От Скрипача, правда, вскоре отстали и увели его обратно в комнату, но вот Ри с Итом досталось по полной программе. Нет, никто к ним и пальцем не прикоснулся, но задаваемые с небольшим интервалом одни и те же вопросы постепенно начали сначала раздражать, а потом и вовсе вызвали приступ паники, сначала у Ри, а затем и у Ита.

– К какой расе вы принадлежите?

– Как вас зовут?

– Какой мир является вашей родиной?

– Сколько вам лет?

– Расскажите о составе своей семьи.

– Каким образом вы попали на секторальную станцию?

– Кем вам приходятся Сэфес и Бард – подчиненными или начальниками?

– Какую функцию вы выполняли на секторальной станции?

– Куда направлялась станция?

– Как вы оказались на Маданге?

Молчать следовало только об одном – Ри ни в коем случае нельзя было признаваться, что именно он управлял станцией.

– Я уже тридцать раз ответил, что меня зовут Ри Нар ки Торк и что я был на станции пассажиром! Я понятия не имею, куда шла станция и каким образом мы оказались на Маданге!

– Вы утверждаете, что за время вашего нахождения на борту станция посетила несколько обитаемых миров.

– Нас обещали высадить в мире, из которого можно вернуться домой!!! – выкрикнул Ри. – Я говорил про это, сколько можно повторять!!!

– Неужели из тех миров нельзя было вернуться? – вкрадчиво спросил допрашивающий. Он сидел в тени, говорил бесстрастно, ровно, в его голосе не было ничего – совсем ничего. Ни упрека, ни раздражения, ни сарказма.