Странный наследник Пушкина. Рассказы

Так, на следующий день после этого разговора я перебрался на пятый этаж, где наша дверь, третья от входа справа, обозначала пределы своего рода границы: после ее начался чуть ли не враждебный район, управляемый буйными студентами исторического факультета, верными потомками Ивана Грозного, что подразумевало преобладание мужского пола не только на кухне, но и в других местах, как в туалете, на лестнице и вокруг стола, где лежали письма и газеты; то есть, одна ситуация, полностью противоречащая реальности первых четырех этажей здания, где располагались мирные, бесшумные территории обильно заселенные безусловными любительницами русской поэзии.

Наш сожитель оказался приятным сюрпризом. Магнитов служил в армии до того, как поступил в институт, и, хотя был невысокого роста, он компенсировал этот неважный недостаток очень крепким телосложением. Магнитов был настоящим силачом. Он мне напомнил одного из двух богатыря, сопровождавших Илью Муромца в его военных походах, как было отражено на картине Виктора Васнецова, висевшей в аудитории, где мы послушали лекции по устному народному фольклору.

Но то, что действительно поразил меня, это его глубокое знание русской литературы и его решение, подобное моему, стать писателем.

Когда Дуранд сообщил ему, что я уже прочитал не только тех авторов, назначенных первокурсникам, но и других, которых мне следовало читать на более поздних курсах, он начал поощрять мою склонность к чтению, одалживая мне книги и, прежде всего, экземпляры журнала «Новый мир», которых нельзя было найти на полках библиотеки института и даже на полках самой известной библиотеки города.

Таким образом я познакомился с ранними произведениями некоторых чуть не запрещенных русских писателей, как Борис Пастернак и Марина Цветаева.

Дуранд сдержал свое обещание. В комнате мы говорили только по-русски, даже когда Магнитова не было. Поэтому, со временем я обнаружил кое-что необыкновенное: в то время как я говорил по-русски, используя чистую, аккуратную лексику, используемую профессорами и моими русскими одноклассниками, Дуранд мог говорить не только быстрее меня, но и употребляя слова и выражения, которые он несомненно усвоил за пределами института и общежития, на улице, тесно общаясь с людьми другого социального круга, рабочими или, может быть, хулиганами, короче говоря, людьми с низким уровнем образования.

И это умение изъясняться по-русски, будто он был таксистом или грузчиком, подчеркивало различия между нами, которых было немало.