Странный наследник Пушкина. Рассказы

– Я сразу принял их за близнецов, – подчеркнул Дуранд.

Позднее он узнал, что никакой родственной связи между ними не было, но и тогда это известие утратило для него действие неожиданности. Дуранд уже заметил, как эти физические черты повторялись с поразительной частотой не только на лицах служавших ему людей в гостинице, но и на лицах всех прохожих, с которыми он сталкивался во время прогулки по городу.

– Как будто все они были бы одной огромной семьей, – сказал мне Дуранд, и почему-то я вспомнил странный сон о галерее с картинами, имитирующими выставку Энди Уорхола.

– Ты, дружок, должен был поехать в Армению со мной, почему ты отказался?

Потом он изложил какую-то сложную теорию о пользе крепкого существования национальностей вне любой политической связи, в полной независимости от таких концепций, как государство, граница, власть, партия, руководитель, социальный строй. Он теперь начал смотреть с некоторым сочувствием или даже тотальным согласием на то, что раньше казалось ему очень абсурдным: усилия авторитетов некоторых советских республик, как той, которую он только что посетил, сохранить этнический баланс в интеграции их населения, свести к минимуму смешение их жителей с русскими и людьми других национальностей.

– Я не видел там много русских, – подытожил Дуранд после того, как указал, что армяне, несмотря на факт, что на протяжении столетий подвергались различным имперским оккупациям, сумели сохранить не только свой язык, свои обычаи и одно очень сильное национальное чувство, но и эти физические черты, которые были отражены на лице экскурсовода.

Угрюмый. Мне, почему-то, очень понравилось это русское слово. Как звучило оно, нет его значение. Быть угрюмым никто не любит. Это жизнь заставляет нас быть такими. Но тогда я еще не превратился в угрюмого человека. И когда Дуранд, полон видной радости после армянской прогулки, спросил меня почему мое лицо было столь угрюмым, я ответил ему, что у меня был такой вид от усталости, не от угрюмости.