Ты не коснись моей руки

Было в её исступлённом желании что-то трогательное, что-то такое, от чего мне хотелось укрыть её в тепле своих рук.

Защитить. Уберечь.

– Марго, не играй со мной, – я ненадолго отстранился и заглянул в её лицо, обхватив его руками. – Я мужчина и могу поддаться твоему очарованию.

Я говорил, подбирая слова, хотя это давалось мне с трудом. Будь на её месте незнакомка, я бы уже подмял её под себя и залез под платье, чтобы скорее утолить голод, внезапно вспыхнувший от её прикосновений и взглядов.

– Я не играю, Миш.

– Если дело в Шевковиче…

– Не в нём. В тебе. И во мне. Целуй!

И она снова прильнула  моим губам. Я понимал, что дальше тянуть нельзя. Надо либо убираться прочь, задвинув этот эпизод в дальний чердак памяти, либо остаться и позволить себе то, что хочу.

Если пойти по первому пути, услышать разум, то назавтра Марго не посмеет себе намекнуть ни словом, ни взглядом на это сегодняшнее недоразумение. И всё будет как прежде. Скучно, серо, обыденно.

Я мягко отстранил её, провёл пальцем по покрасневшей скуле, и вдруг понял, что не будет первого пути. Марго хочет, – и я не откажу.

– Не уходи, – всхлипнула она, подумав, что я направился к двери, чтобы её оставить.

Ключ почти бесшумно повернулся в замке. Теперь всё. Окончательно.

Она стояла и ждала. И как светились её глаза, ничуть не уступая в яркость бабочке-подвеске!

Я подошёл близко, провёл рукой по её плечу, очертил выступающую ключицу и аккуратно подцепил тонкую лямку платья.

И дальше я больше не мог себя сдерживать. Вырвавшийся стон той, кто сейчас станет моей, был одновременно стоном торжества.

Я уложил её на мягкую постель, и всё закружилось в диком танце страсти. Мы прикасались друг к другу, она тянулась ко мне, как лоза  к руке, льнула и ластилась, а я сдерживал себя, чтобы не причинить боль.

Ничего не было вокруг, всё исчезло, растворилось, размылось, весь мир сделался запотевшим стеклом.

Я давно не занимался сексом так исступлённо – нежно, давно не чувствовал вкуса поцелуев, сравнимого со вкусом терпкого виски. Они обжигали, оставляя невидимые шрамы, которые я запомню навсегда. И никому не позволю их уничтожить.

Сколько мы пробыли в этой нирване, я бы сказать не смог. Долго.