Ресторан «Кумихо»

Я рассказал о себе все подробности, чтобы заранее пресечь его дальнейшие расспросы. Это был намек: «Прошу больше не приставать ко мне с личными разговорами. Терпеть их не могу. Про мою тяжелую судьбу невозможно ни рассказывать, ни слушать с улыбкой на лице. Это настоящая пытка и для меня, и для собеседника. Ачжосси был не глуп и не стал больше задавать лишних вопросов.

– Раз уж так вышло, будем считать, что я помогаю вам. Мне-то, собственно, ничего не нужно здесь. Пусть я сделаю доброе дело перед тем, как окончательно покину этот мир.

– Ну, раз ты так решил, спасибо тебе. Эх, как было бы здорово, окажись у нас улитки. Улитки во фритюре – настоящий деликатес! – вздохнул дядька, изучая содержимое морозилки. – Он их обожает. И если услышит, что здесь подают это блюдо, то обязательно придет. И молока нет. Если обмакнуть ломтик хлеба в молоко, а затем в яйцо, обжарить в масле и полить кисло-сладким соусом для свинины во фритюре – м-м-м… пальчики оближешь.

Я не знал, о ком говорит шеф, но, судя по тому, что он знает и хочет приготовить для него все его любимые блюда, этот человек ему был очень дорог.

– А можно спросить, о ком вы говорите?

– Нет, – резко ответил он. Причем так категорично, что меня это задело.

– Не очень-то и хотелось знать, – огрызнулся я.

– Я расскажу тебе как-нибудь попозже. Ведь у нас впереди больше сорока дней.

Так я и знал.

Закончив с заготовками для завтрашнего дня, Ачжосси остановился перед зеркалом с обеспокоенным видом:

– Эх, придется готовить блюда в штанах с отвисшими коленками и в растянутой футболке. Знал бы, что так получится, вышел бы на слежку в одежде шеф-повара. Эх, вот бы вернуться в тот последний день, оделся бы поприличнее.

После этих слов я обратил внимание на свою одежду. Мой прикид был не лучше: синие штаны, доставшиеся от старшего братца, трижды подвернуты на поясе; верх от тренировочного костюма великоват и сидит мешком.

– Бог с ней, с одеждой. Хоть бы уж тогда новое лицо мне понравилось. Ну что это за рожа? Такая мерзкая, что вообще не вызывает симпатии. А что, если ее размять, может, хоть капельку порозовеет?

Ачжосси начал нещадно тереть лицо, но цвет его ничуть не изменился.