Дивная ночь на Ивана Купалу

Тридцать процентов срока сминусовали за примерное поведение, хорошая цифра! Почти столько материала от общего количества списывалось в отходы на Костромском промкомбинате, где Михаил Семенович трудился главным инженером. В действительности, сэкономленная за счет изменения схемы раскроя ткань шла на пошив модных костюмов, прекрасно расходившихся через комиссионные магазины.

Сгубил Шарыгина человеческий фактор, плюс случайность. В пункте приема вторсырья поменялся директор. Нового начальника не успели воспитать в духе «капитализма», объяснить, что с цифрами следует работать творчески, к всеобщей выгоде.

Ушлый проверяющий сопоставил килограммы с квадратными метрами и нашел, что промкомбинат сдает вторсырья меньше, чем показывала цифра списания. И пошел копать.

Как потом узнал Михаил Семенович, оперу из ОБХСС никто не командовал: «Фас!» – копал он исключительно по собственной инициативе, молодой да ранний! Пока теневик из горкома партии, прикрывавший левое производство, валялся в больнице с воспалением легких, полученным от переохлаждения в проруби, в которую он нырял из бани в состоянии алкогольного опьянения, опер накопал столько, что его начальство вынуждено было дать делу ход.

Далее все просто. Требовался козел отпущения. Им и был назначен главный инженер Шарыгин, а не директор комбината, истинный организатор подпольного выпуска ширпотреба, который в ту злополучную ночь, когда простыл инструктор горкома, прыгал в прорубь вместе с ним, но оказался более крепкого здоровья.

Закладывать шефа не имело смысла. Того все равно, скорее всего, отмазали бы, но тогда Шарыгину не видать сокращения срока, как своих ушей.

Конечно, несмотря на обещанную поблажку, он все-таки счел свою потерю свободы несправедливой, однако ему не оставалось ничего, кроме как следовать призыву великого русского поэта. Этим, видимо, и отличается классик литературы от заштатного рифмоплета, что у него можно найти высказывания на самые разные случаи жизни.

До заключения Михаил Семенович был энергичным человеком.

Он жил в движении, думал на бегу. Там, где он оказался, бегать было решительно негде, а туда, куда бежать хотелось, – не рекомендовалось, все равно поймают, и вообще, лучше было экономить те ничтожные калории, что поступали в организм со скудной пайкой.

Все его усердие перешло в область размышлений. Занимаясь монотонным трудом, он старался не обращать внимания на гнетущую действительность, чтобы не впасть в тоску.