Эра негодяев

«Останься»? Предложить любимой девушке – хрупкому, нежному созданию – остаться там, где, по его тогдашнему разумению, и здоровым мужчинам жить было крайне трудно? Предложить ей разделить кров – которого у него не было, и кусок хлеба – который ещё неизвестно, как нужно будет заработать? Остаться в стране, только что нарисованной на карте – с таким туманным будущим, что самые ясновидящие астрологи терялись в попытках предсказать ей грядущее? Остаться рядом с ним в том бардаке, что царил на просторах родного Отечества? Без настоящего образования (ну кто даже сейчас всерьез воспримет «профессию» философа или историка, не говоря о переломном девяносто втором?), без средств к существованию, без будущего? Кому в этом новом мире нужны были их дипломы о философском образовании? Разве что мышам – и то, если этим грызунам твердые корочки образовательных документов придутся по вкусу.

Июнь девяносто второго… Что и говорить, смутное время, время крушения старого мира и зарождения мира нового; какая может быть любовь в реконструкционный период? – как писали Ильф и Петров, кажется.

Всё равно – во всём, что тогда случилось, виноват он и только он. Что ему тогда стоило сказать: «Останься»? Тогда и ей ничего бы не стоило произнести те три простых слова, которым она закончила свое письмо, пришедшее через три месяца после их последнего грустного свидания на перроне – когда уже ничего нельзя было изменить?

Он сложил в очередной раз прочитанное письмо в конверт, лениво потянулся к своему пакету, достал оттуда пластиковую коробочку и аккуратно сложил туда плод эпистолярных упражнений сероокой Герды Кригер, в данный момент – как он думал – добропорядочной немецкой фрау.

Он знал, что лукавит – даже перед самим собой. На самом деле, ему было невыносимо стыдно за те десять минут на минском вокзале – стыдно даже сейчас, спустя шесть лет. И все эти годы он продолжал мучительно искать оправдания – даже сегодня, когда в сотый – да какой сотый, в тысячный! – раз достал тоненькую пачку ее писем и вновь перечел первое, самое тяжелое, самое глубоко ранящее сердце.