Крестные братья

– Слушай, Игорь, – заговорил вдруг с какой-то торжественностью Блинов, – я мало говорил в жизни правду, но с тобой крутить не буду! Я давно решил завязать… И если бы ты не поторопился, – он опять кивнул на окно, – то через три недели весь этот фейерверк был бы ни к чему!

Он замолчал и, глядя на Смоленского, делал одну глубокую затяжку за другой.

– Ты думаешь, – так и не дождавшись ответа, продолжал он, – что, сев на мое место, ты сразу же станешь королем? Ошибаешься, Игорек! Ты будешь еще более зависимым человеком, чем сейчас! Ты полагаешь, что самое трудное – это собрать и переправить опиум? Так это чепуха, скажу я тебе! Самое трудное в нашем деле – это накормить волков и спасти овец! И уже очень скоро ты поймешь это! И я тебе от души советую не лезть наверх! Поставь на мое место кого угодно, но сам оставайся в тени… Иначе, рано или поздно, будешь вот так же сидеть в наручниках или лежать со снайперской пулей в голове где-нибудь в горах!

Хан докурил сигарету и бросил ее на ковер.

– А меня отпусти, Игорь! – взглянул он на Смоленского. – Я не буду тебе мешать! Да и зачем мне? Устал я от всей этой чехарды. У меня уже и домик куплен…

– И какой у тебя, говоришь, канал? – каким-то равнодушно-будничным тоном, как будто речь шла не о сотнях тысяч долларов, а о покупке яблок, спросил Смоленский.

Что делать, так уж устроен человек. Даже понимая, что обречен, он все же продолжает надеяться. Не был исключением из общего правила и Хан. Да и что ему оставалось в такой ситуации? Он хорошо знал, что, несмотря на внешнюю интеллигентность, Смоленский, который даже матом ругался крайне редко, за нужные сведения сдерет кожу с кого угодно.

И Хан рассказал…

– Хорошо, – что-то пометив в своей записной книжке, удовлетворенно заметил Смоленский. – Запишем сюда и этого… Али-аку. А теперь скажи мне вот что, Андрей, – убирая книжку, взглянул на Хана Игорь Аркадьевич, – ты меня засветил своим друзьям из спецслужб?

– Нет! – сразу же ответил Блинов.

И сказал он, надо заметить, правду, как и обещал. Хорошо ориентировавшийся в той своеобразной политике, которую он вынужден был проводить в своих отношениях с властями предержащими, Хан твердо придерживался правила – светить только тех, кто и без него был на виду. А сдавать Смоленского не было никакого смысла. И вовсе не из-за особой любви к нему. Просто не хотел иметь около себя еще одни глаза и уши.

– Не темнишь? – наклонил голову Смоленский.