Бестелесные. Книга 1

Не знаю, сколько провел времени, ничего не слыша, кроме собственного дыхания, ничего не чувствуя, кроме жжения в груди и бешеного страха, что это навсегда. По моим внутренним ощущениям, до того, как зажегся свет, и я увидел серые стены своего нового дома, прошла целая вечность. Тогда я даже обрадовался виду собственной клетки. А затем слегка приоткрылась дверь…

От нахлынувших воспоминаний по спине пробежали мурашки – надеюсь, этому парню сейчас легче, чем мне когда-то. Но он тоже появился ночью, и тоже, наверное, оплакивал свое зрение, пока не зажегся свет.

Ну, ничего, скоро ему все расскажут, как мне когда-то.

Вздохнув, я опустился на стул. Рука привычным движением схватила перо. Медлить нельзя, иначе невидимая сила просто затянет меня обратно в комнату, и дверь откроется вновь лишь на следующий день. А я очень не хочу оставаться на целые сутки один на один с накатывающим безумием – надолго ли хватит сил бороться?

Вывожу «2 000 016…» – а у меня явно улучшился почерк! Вот бы хвалили священники на занятиях, если бы увидели эти идеальные цифры – точно не погнали бы в наказание мести улицы.

Эх, все на свете отдал бы, чтобы вновь помахать метлой! На свежем воздухе, под настоящим солнцем…

«2 000 017…» – интересно, я когда-нибудь дойду до такой цифры, что мне будет необходимо потратить несколько лет, чтобы ее записать? В носу начинает покалывать – стоп! Лучше не думать о бессмертии.

«2 000 018…» – как же я все это ненавижу! Зачем Богу вообще понадобилось нас так мучить? На кой черт ему сдались эти проклятые цифры?! Оторвав на миг взгляд от бумаги, замечаю, как старик, сверкая глазами, размахивает пером.

Неужели ему действительно нравится это занятие? Все остальные, в общем и целом, выглядят так же, как я. Поникший взгляд, редкое передергивание плечами, рука подпирает голову.

«2 000 019…» – и почему нельзя разрешить нам разговаривать? Какой идиот придумал обед для душ (нас здесь кормят!)? Зачем все эти правила и условности в аду?

«2 000 020…» – какое красивое число.

Надо будет как-нибудь отметить, когда настанет время семи двоек. Это что-то вроде местной традиции. Когда у меня вышло семь единиц, Лоренц отдал мне свою тарелку безвкусной коричневой жижи.

Время тянется бесконечно долго, искушение бросить все и уйти в свою комнату невероятно велико. Но я знаю, что из этого выйдет. Вновь лежать, пялиться в потолок и жалеть себя. Нет, лучше уж отвлечься на гениальный в своей бессмысленности счет.