Вызываю огонь на себя

Сабир приказал:

– Связь с командирами танкового, минометного взводов и боевых машин пехоты.

– Есть!

– Давай! – сказал Волченков. – Распорядись и подходи к пленному.

– Понадобится переводчик, впрочем, с переводом справится и заместитель.

– Разберемся. Не забудь доложить в бригаду о результатах авианалета.

– Они уже извещены. Экипажи бомбардировщиков доложили.

– Летчики не могли видеть, что они поразили.

Но полковник Ганури опередил ротного, сам вызвав Сабира.

Оставив командира роты на КНП, Волченков спустился к подножию высоты.

Глава третья

Российский советник подошел к носилкам, на которые был уложен раненый боевик. Полевую одежду с него срезали, раны перебинтовали, обезболили, накрыли простыней.

Волченков спросил у санинструктора Весама Хайдура:

– Как состояние боевика, сержант?

– Нормально, крови потерял много, хорошо, у меня была плазма. Раны серьезные, но для жизни опасности не представляют.

– Ты же медик, сержант, тебе нельзя так говорить.

– В отношении этих бешеных собак можно. Они же не люди. Или вы не видели, что они вытворяют с пленными?

– Видел. И все-таки он раненый, а мы – не они. Я могу допросить его?

– Можете.

Санинструктор толкнул раненого:

– Эй, борец за истинную веру, очнись, с тобой русский офицер говорить желает.

Подошел заместитель командира роты.

– Кто ты? – спросил Волченков.

Бандит попытался плюнуть в сторону советника, но слюна повисла на подбородке.

– Понятно! Не хочешь разговаривать. Ладно, это ты сейчас такой смелый, когда действуют обезболивающие препараты, а вот когда срок их действия пройдет, ты от боли на стену полезешь.

А я помогу тебе в этом. И никто никакой помощи тебе не окажет.

– Будь ты проклят, неверный!

– Вот уже лучше. Теперь назови свое имя, положение в банде.

– У нас не банда, у нас Государство.

– Ну, да, «Государство», конечно, только от этого «Государства» остается все меньше и населения, и территории. Имя, фамилия, должность! Мы все равно узнаем, это не так уж и сложно. На каждого из вас есть информация. Зачем подвергать себя страданиям, даже за веру, если это совершенно бесполезно?

– Я готов умереть. И страдания мне не страшны.

– Смотри какой терминатор.