Тропою испытаний. Смерть меня подождет

– Две матки да молодой бычок, – сказал он, ощупывая след. – Крепкий след – значит вечером прошли.

Повернувшись к распадку, старик долго щурил глаза и рассуждал вслух:

– Сокжой это время в открытых местах держится, по болотам, марям – там мельче снег, легче копытить. Смотреть надо, однако, звери тут близко кормятся. Только, я думаю, матку сейчас стрелять нельзя, стельная, а молодой бык худой. – Но, помолчав, он вдруг заявил: – Когда мяса нет, и обглоданная кость – находка. Пойдем, ничего, что худой.

Прошумели лыжи по склону, завилял наш след в лесу.

– Дивно натоптали, все следы перепутались: мох искали, – сказал старик, вытягивая шею и с птичьим любопытством осматривая местность.

Метров через двести слева мы обнаружили еще один след сокжоя. Широкие, тупые копыта глубоко продавили снег. Шаг у зверя спокойный, размашистый.

Улукиткан издали узнал вчерашнего быка-сокжоя. Ощупал след, осмотрел. Что-то прикинул в уме, затем вытащил из чехла бердану и перекинул ее через плечо.

– Когда прошел? – спросил я шепотом.

Старик рассердился:

– Эко спрашиваешь! Смотри, его копыто хорошо отпечатался – значит, шел по мягкому снегу, вечером. Сюда, на марь, пришел после трех зверей – видишь, он придавил копытом след матки? Надо знать: передний никогда не наступит на след заднего. Как не видишь! Человек должен один раз посмотреть, чтобы все понять и другой люди не спрашивать.

Он укоризненно качал маленькой головой, удивляясь, как можно не разобраться в таких ясных росписях на снегу.

На краю мари сокжои густо наследили, истыкали снег мордами и ушли ниже по распадку.

– Однако, промялись, где-то близко жируют, – снова шепотом рассуждает старик.

Он подошел к тонкому пню, бесшумно свалил его, разломал и набрал в карман сухой трухи. Попробуй узнай, для чего ему понадобилась гнилушка! Но я не хочу раздражать Улукиткана вопросами, делаю вид, будто все понимаю. Улукиткан осторожно крадется между стволами деревьев, порой приподнимаясь, по-рысиному вытягивает голову, беспокойно озирается.

Вот мы у верхнего края второй мари, протянувшейся широкой полосой вдоль ключа. Улукиткан укорачивает шаг, чаще припадает к деревьям. Сгорбилась его костлявая спина, сузились глаза.

– Тут ночевали, – шепчет он, показывая на свежие лежки и копанину, а сам, как коршун, вертит головой, сторожит местность.