Пашка из медвежьего лога. Таежные встречи

Сахар и чашка на столе, – сказала она, отвернувшись к ребёнку, но вдруг приподнялась: – Ещё кто-то идёт!

До слуха донёсся скрип лыж. Дверь открылась и снаружи просунулась заиндевевшая голова Гурьяныча. Вот уж обрадовал он меня своим появлением! Старик беспокойно оглядел помещение, широко улыбнулся и втиснулся всей своей мощной фигурой в зимовье, наполнив его свежим сосновым воздухом.

Бросив у входа на пол рукавицы, старик протёр запорошенные снегом глаза, расчесал пятернёй заиндевевшую бороду.

– Слава богу! – сказал он с явным облегчением.

– Только что, Пашкиным следом.

– Он уж был тут? – удивился старик.

– Был и ушёл.

– Эко отмахал каку даль! Здравствуй, Марфа. Ты чего это чужих стала впускать к себе? – уже повеселев, обратился он к хозяйке.

– Сам идёт. Окошко сделали нарошно к дороге, огонь ночью не гасим: кто заблудится, так скорее зимовье найдёт.

– Эх, до чего же вы славный народ, эвенки! – Гурьяныч сел на чурбак, огляделся.

– Однако, устал?

– Немножко. А Тешка где? – спросил старик.

– Ушёл ловушки закрывать, скоро промысел кончается.

– Борьки тоже нет? – И старик, подумав, сказал серьёзно: – Зря его отпускаешь.

– Он большой, сам как хочет живёт.

– Оно-то так, да долго ли до греха!

– Раздевайся, Гурьяныч.

– Спасибо, Марфа, побегу, отдыхать не стану. Мы ведь условились в полночь сойтись у стога, а уж скоро рассвет. Беспокоиться будут.

– Чай попей, ещё успеешь.

– За чай спасибо, а от хлеба не откажусь, если он есть у тебя.

– Бери, сколько надо, на столе под полотенцем.

Гурьяныч достал лепёшку, приложил её к носу, громко потянул в себя воздух.

– Ты, Марфа, мастерица насчёт хлеба, ароматный-то какой!

– А я в прошлый раз у вас пробовала бабушкин хлеб – куда с добром, весь день во рту держалась его сладость, – ответила Марфа.

– Бывает и у моей старушки удача.

Гурьяныч положил на горячую печку лепёшку, повернулся ко мне и, пряча в усах улыбку, неодобрительно закачал головою.

– Думал, беда случилась, ан нет – обошлось.

– А где Василий Николаевич? – спросил я.

– Там, на сопке, костёр держит, кричит да стреляет – знак подаёт.

– Сколько беспокойства наделал! – произнёс я вслух, досадуя на себя.

– Ничего, бывает. Я вот сколько лет живу в зимовье на смолокурке, а иной раз встанешь ночью выйти по надобности и дверь не найдёшь: блукаешь в четырех стенах за моё почтенье! А тут ведь тайга.