Времена года

Тонкой струйкой дым поднимался вверх. Я наблюдала за ним и пускала колечки. Ты наблюдал за мной и молчал.

Наверное, если бы ты решил заговорить, это все испортило. Ведь есть такие ситуации, мгновения, в которые просто противопоказано что-то говорить. Думаю, ты знал об этом. Поэтому и молчал. Лицо твое, в обрамлении соломенных волос, взгляд, чуть подернутый хмельной поволокой, – весь ты казался загадочным. Впрочем, тогда мне загадочным казалось слишком многое.

Последней затяжкой я обожгла легкие, безжалостно смяла бычок, встряхнулась.

Ты снова взял меня за руку. Довел до подъезда. Мы попрощались. Скорее всего, сейчас я бы решила, будто прощание вышло скомканным. Возможно, так оно и было. Мы словно стыдились той возникшей в переулке тишины. Словно ее мог кто-то услышать и неверно истолковать.

Или – чего уж там, ведь бывает – уже тогда, этой неизвестной ночью мы предвкушали нечто такое, еще невесомое, едва осязаемое, но уже подступившее, дышавшее в затылок. И я заранее знала, насколько требовательными, порой жесткими, но несравненно нежными могут быть твои пальцы.

***

Мы оба помним этот май. Я надеюсь, что оба. Ведь нет ничего хуже, когда один человек хранит в памяти то, что другому абсолютно безразлично. Это словно быть приглашенным на похороны совсем не знакомого: вроде и положено прослезиться, а не понимаешь, зачем.

И думая, что ты не настолько черств, я лелею надежду – мы помним. И ты, и я.

К чему все это? Просто в том мае ты остался должен мне поцелуй.

Именно должен, без вариантов. Ведь все остальное ты мне дал. Одарил щедро, не скупясь, можно даже сказать, сверх меры.

Сумел преподнести подарок так, чтобы я подумала, будто это и не подарок вовсе, а само собой разумеющееся. Хотя о чем я? Конечно, так и было. Разве можно считать подарком полуночное бдение за совершенно бесцельным занятием? Или, скажем, разговоры ни о чем и утро, настолько сонное, что мысли, кажется, превращаются в вату? Или слишком рано хлопнувшую дверь, своим звуком перебившую сон? Или то, что было потом?

И отчего же считать прекрасным время «после», когда мои «здравствуй» уходили в пустоту.

Будто я скармливала слова какой-то прожорливой твари – я все говорила, говорила, а она жрала без разбору каждое словосочетание.

И как можно с улыбкой вспоминать чрезмерно дождливый день, вымочивший мой джинсовый сарафан так, что тот противно лип к телу. И какое-то невнятное кафе у метро.