Планетолетчик

Я пришел к выводу, что, выражаясь словами моего предка, "все зависит от меня".

Однажды днем Рэй лично пришла ко мне, чтобы посочувствовать и, взглянув на мое лицо, посоветовать принять какое-то таинственное средство для лечения нервов. Я послушно пошел за ней на озеро, где выяснилось, что она взяла с собой старинную гребную лодку, несомненно, копию какой-то музейной реликвии. Эта нелепая идея поразила меня до глубины души, и я позволил ей грести до середины водоема, в то время как мои помощники стояли на берегу и недоумевали.

У Рэй хватило здравого смысла ничего не говорить, а я улегся на сиденье и почти заснул – так быстро подействовало успокаивающее плавное движение лодки. И тут, в один из полубессознательных моментов вдохновения, ко мне пришла потрясающая идея. Не полноценная, как мелодия песни, но основная концепция средства от грозящей катастрофы.

Рэй снова продемонстрировала высокую степень самообладания, сдерживая свое любопытство, пока я с волнением хватался за весла. Я поспешно выскочил из лодки, мысленно обдумывая схему, и помчался в свою лабораторию, даже не взглянув на бедную девушку.

Конечно, фотофон был не так удобен, как портативный визифон, которым мы пользуемся сейчас. Человек заходил в небольшую кабинку и, стоя перед мозаичным "зеркалом", заполнявшим одну сторону комнаты, настраивал циферблаты вызова на правой стене. Как только собеседник отвечал на звонок, он тут же видел отражение интерьера другой кабинки в полный рост, в естественных тонах, с освещением и прочим, так что разговор был практически таким же, как и лицом к лицу.

Человек говорил естественным тоном, не нужно было прикладывать трубку к уху или держать рядом рупор. Диафрагмы удобно располагались справа. Разговор был внятным и естественным по уровню громкости, так что в нем были все достоинства личного визита, за исключением только самих тел.

К этому времени Рэй вернулась в свой дом в Калифорнии и занималась со своими учениками. Она не позволила мне извиняться.

– Я была слишком счастлива, чтобы обижаться, – улыбнулась она, – я была уверена, что мое лечение сработало.

В ее голосе была особая дрожь, которую я часто улавливал в голосе матери, какая-то тревожная обеспокоенность, которая, кажется, всегда исходит от чистого сердца.