Пьяный сон

И сейчас, четыре года спустя, Фэлису очень хотелось верить, что друзьями они все еще оставались.

– Я даже не знаю, как на это все реагировать, – начал вдруг он, собираясь с мыслями. – Сначала я думал о том, чем же Мона заслужила такую жестокость и заслужила ли вообще? Я ее не знал, но все равно жалко. Тяжело видеть вокруг себя смерть, тем более когда раньше никогда с ней не сталкивался. Совсем не к месту ее убили. Столько проблем, а тут еще и это, – он усмехнулся сухо и помолчал с минуту. – А потом я начал думать, что же делает людей такими жестокими? Природа или другие люди? Все перемешалось: когда думаю о людях, все смещается в сторону природы; когда думаю о природе, прихожу к выводу, что это окружение влияет на человека; а потом я полагаю, что ни то, ни другое, что, может, все вместе, но разве возможно, а если и возможно, то от чего зависит? Не вижу ответ.

Ищу либо «черное», либо «белое», а в конце концов так выходит, что они друг друга вытесняют, и вообще ничего не остается.

– Нет смысла думать об этом, Фэлис, – отвечал Мортимер. – Действительно, делаешь только себе хуже. Этот мир просто есть, такой он, каким ты его видишь. Несправедливый, страшный и жестокий, но в то же время красивый, необъятный и безграничный. Понимаешь? Зачем что-то искать? Здесь нет одного, здесь нет другого. Все уживается вместе. И люди такие же. Кому-то везет, кому-то нет; кто-то рождается в элитном роддоме, кто-то – на улице, в грязном переулке, да так и живут всю жизнь.

Не разберешь уже, кто хороший, кто плохой, да и каких какими считать, и надо ли это делать. Если и есть в людях что-то стоящее… – он хмыкнул, исправившись. – Если и было в Моне что-то стоящее, то не осталось этого больше: на том свете все равны. Да, вот она, единственная правда – перед смертью все равны. Там нет ни роддомов, ни улиц, ни денег, ни власти.

Фэлис сглотнул: – Ничего непонятно.

– Да, – улыбнулся Мортимер, очень уязвимо улыбнулся, впрочем, испугавшись этого и быстро сняв улыбку со своего лица, – мне тоже.

Фэлис незаметно повернул голову в сторону друга. Привыкнув глазами к полутени, он почти не видел чужого лица, но за эти годы запомнил его наизусть. Мортимер был чрезвычайно красив, точно высечен из хрусталя: бледная тонкая кожа, острые скулы, едва заметные веснушки на щеках, нос его был вострый и аккуратный, нижняя губа была пухлее, верхняя – острее, а глаза его… им можно было простить все.