Возвращение Черного Отряда. Суровые времена. Тьма

Сингх был опасным орудием, однако Длиннотень нуждался в любом союзнике, добровольно присоединившемся к нему.

А против Черного Отряда пожелали пойти очень немногие.

Из люка появился мужской силуэт. В сиянии, окружавшем безумного колдуна, терялся цвет кожи пришедшего, но я знал, что он черный. Был мужчина высок и строен, обладал гибкостью и ловкостью пантеры. Хоть я и видел перед собой Могабу, самого опасного из генералов Хозяина Теней, никакой ненависти не испытывал – все эмоции блекли в царстве Копченого.

Пожалуй, Длиннотень принял к себе Могабу не столько из-за его боевых качеств, сколько потому, что ему можно было доверять. Бежать этому парню некуда, на всех дорогах выставлены заслоны Отряда.

Никак не могу понять, отчего Костоправ так снисходителен к Могабе. Черт возьми, Старик находит ему оправдания и даже жалеет о нем! Вражду с Ножом небось принимает куда как ближе к сердцу.

– Ревун принес новости, – сказал Могаба. – Наш план рухнул.

– Знаю, – буркнул Длиннотень.

Я чувствовал, что он действительно хочет узнать, почему Ревун до сих пор жив, ведь Госпоже, сохранившей в целости свои древние темные знания и восстановившей былые силы, ничего не стоит расправиться с изменником. Длиннотень смотрел на мир сквозь линзу паранойи.

Мне и самому было интересно, откуда взялись силы у Госпожи. Костоправ полагал, что это как-то связано с пересечением экватора, но мне его довод не показался серьезным. Одноглазый с Гоблином не предложили толковой версии, а сама Госпожа просто отказывалась об этом говорить. Поди угадай, как бы она объяснила свое чудесное исцеление. Приставать к ней с расспросами никто не пытался. С такими, как Госпожа, лучше не портить отношения.

– Никак не думаю, – сказал Могаба. – Я не разбираюсь в таких вещах. – Он во многих вещах не разбирался, включая и все местные языки. С Длиннотенью говорил на несколько улучшившемся, однако все еще ломаном таглиосском. – Может, она Имя сменила?

А разве это осуществимо?

Должно быть, Могаба пытался пошутить, но Длиннотень задумался над его словами, как будто в них содержался некий субъективный смысл.