Хроники Империи Ужаса. Нашествие Тьмы

Она представила себе сотню гневных ответов, которые могла бы дать, – но ее братья, служанки и даже Сальтимбанко внезапно замолчали.

В зал вбежал сокольничий, заботившийся о соколах и голубях замка, старый и немощный, – ему часто требовалась помощь, чтобы он вообще мог двигаться. Он выл так, словно его преследовал по пятам дух-баньши. Зал погрузился в замогильную тишину. Шевелилось лишь пламя факелов. Сотни людей затаили дыхание, ожидая ужасающих известий. Сокольничий уже несколько месяцев не покидал птичника.

Кто-то из детей пронзительно заплакал от страха, разрушив заклятие.

– Господин! – прохрипела древняя карикатура на человека. – Господин! – И еще раз: – Господин!

Турран, питавший к старику глубокую привязанность, по-дружески заговорил с ним, едва сдерживая нетерпение:

– Ну-ну, сокольничий, – (никто уже не помнил его настоящего имени), – что случилось? Что стало причиной столь необычного для человека в твоем возрасте волнения?

Тотчас же забыв, зачем пришел, сокольничий начал доказывать, что еще вполне крепок.

– Твое известие, сокольничий, – напомнил Турран. – Из-за чего ты так взволнован?

Старику удалось проговорить, с трудом подавляя страх:

– Твой брат, господин. Известие от твоего брата.

– От кого? От которого из братьев?

– Конечно же от лорда Ридье, господин.

– И о чем же сообщает мой брат?

– О… Ну конечно же, ведь именно затем я проделал весь этот путь до самого Большого зала, верно? Гм… да! – Он принялся ощупывать карманы и закоулки помятой, уже неделю не менявшейся одежды. – Ага! Вот он, тут спрятался, дьявол.

Хрипло закашлявшись, он вытащил из-под покрытой жирными пятнами рубашки измятый, грязный клочок пергамента.

Благодарно приняв от него обрывок, Турран пригласил старика за стол выпить кружку вина, после чего откинулся назад и начал читать в свете факела.

На лице его сменялась гамма чувств. В темных глазах отражалось недовольство и разочарование. Длинные, падающие на плечи волосы, казалось, оживали в отблесках мерцающего пламени. Неприкрытый гнев сменялся подобием грусти, ноздри расширялись и сжимались по мере того, как он читал послание. Наконец, убедив самого себя в его достоверности, он сжал пергамент в кулаке и встал.