Из записок господина N. Для тех, кто верит в любовь

Как вкусно!». Это самое легкое испытание, самое легкое… Ее муж еще в Лондоне. Он совсем не звонит ей, не пишет писем. Брошенным женщинам хочется, чтобы их утешали. И я начинаю утешать ее. Госпожа садится на край кровати, смотрит на меня печально и протягивает тарелку с крошками.

– Не хлебом единым, милая, – целую я ее бальзамированную кожу и отвожу стыдливо взгляд от тарелки.

– Что ж! – тяжело вздыхает она и уходит. – Ты еще не готов.

Я знаю, что она хочет, знаю, и она знает. Еще три-четыре дня, и я не выдержу… Я сомкну свои жадные челюсти на ее жирном горле, и буду грызть, грызть, пока не утолю свой Голод.

О саде-мазе

Мне иногда кажется, что бог очень даже любит саду-мазу, потому что вся эта жизнь одна большая сада-маза и все это ради удовольствия.

В комнате было темно, и мое лицо осветилось вздрогнувшим пламенем. Свеча догорала. Парафин стекал на столешницу, обволакивая опрокинутую рюмку. Вера сидела на кровати, поджав под себя ноги. Я сделал взмах плетью и замер.

– Если знания приумножают печаль, то бог, значит, и есть абсолютная боль? – спросил я вдруг.

– У каждого бог свой, у тебя он боль и страдания, у меня радость и любовь, – повернулась она, оголяя мне спину.

Плеть обрушилась, оставляя красный след. Вера вскрикнула. Я снова занес над ней плеть, и гибкая извивающаяся как змея сущность плети вопреки законам физики снова зависла в воздухе.

– Ты совсем не боишься меня, – горько улыбнулся я.

– Любовь – это когда ничего не боишься.

Плеть опять опустилась, и женщина снова вскрикнула.

– Тебе хорошо со мной, любимый? Да? – преодолевая боль, дрожащим голосом спросила она.

– Нет, мне не хорошо с тобой. Мне ужасно не хорошо, потому что ты ничто! – хлестал я ее безжалостно по спине.

– А ты все….– повторяла она, закусив от боли губы.

Я устал, отложил плеть и присел на кровать рядом.

– От жестокости до жалости один шаг. Сейчас дьявол и бог держатся за руки.

Мне стало жалко эту бедную женщину. Я склонился и стал целовать ее плечи и шею.

Побег

Следующей ночью я решился бежать. Не потому что я больше не мог терпеть все эти пошлости. Отнюдь! Признаться, я ловил себя на мысли, что мне нравится находиться с Верой, быть соучастником ее гадкого одиночества и поруганного самолюбия, выливавшихся на мою голову отбросами извращенного понимания о любви. Всякое безумие деградирует и наскучивает.