Домик могильщика на улице Сен-Венсан, или Парижский шоколад бывает горьким

Какое ее собачье дело, кто к нему приходит и зачем?!

– Ты пережила сильный стресс, пей до дна, – приказал он.

Голос Хосе Фелисиано продолжал тоскливо звучать, призывая их в объятия друг другу, но они еще долго держали в руках по чашке с абсентом и вглядывались в свое отражение, словно пытались увидеть в нем недалекое будущее. Когда песня закончилась, и наступила тишина, бывшие супруги как будто медленно и с болью стали пробуждаться от сладких дурманящих грез.

– Пей до дна, сука, или я пошлю тебя н.. – не выдержал первым Базиль.

– Когда я слышу испанскую речь, – призналась она спокойно, – я хочу танцевать, когда звучит французский, жажду любви, но когда ты меня посылаешь по-русски, мне хочется того и другого.

Она зажмурилась и, закинув голову назад, насильно влила в себя содержимое чашки. Пила она неумело – большими продолжительными глотками, словно сырую болотную воду, морщилась, давилась и половину пролила на себя. И ей вдруг стало весело, и она откинулась на спину и дернулась, словно в предсмертной агонии.

– Ты меня отравил, Медвежонок… – надрывно смеялась она. – Какой плохой коварный мальчишка… Даже не представляю, что ты будешь делать сейчас с моим еще тепленьким телом.

Ее истерический смех резко прервался. Базиль тоже выпил, и в полной крадущейся тишине подошел к постели, где очень ждали его. Его грудь разгоралась давно забытым пожаром, поступь была мягка и бесшумно. Так крадется по саванне лев к своей антилопе. Камилла чуть приподнялась на локти, смакую мгновения перед его последним прыжком.

– Ты меня немного пугаешь, – прошептала она. – У меня даже мурашки по коже.

– Все разговоры потом, – отбросил он одеяло в сторону и посмотрел на эти раздвинутые перед ним ляжки, как она ухмыляется, понимая, что он сейчас вот-вот накинется на нее.

– Хорошо, я буду молчать, я постараюсь молчать…

– Заткнись!

Она лежала пред ним надменная, с отважным вызовом, ожидая от него только грубости, а он сейчас к своему ужасу и стыду дрожал от нежности.

Абсент стекал по соскам, по ее растатуированному животику, впитывался в простыню… Казалось, Камилла замироточила, точно живая икона. Потом она сделала затяжку, глубокую, долгую, как перед расстрелом, чуть ли не до самого фильтра, прищурилась, выпуская облачко дыма в его сторону.