Бладшот

Что же он должен чувствовать? Возмущаться учиненным над ним насилием? А может, дивиться чудесам науки? Пожалуй, Бладшот склонялся к последнему, вот только никак не мог свыкнуться с мыслью о том, что эти крохотные машинки на экране живут в его теле. Опять же – пусть точно он этого знать и не мог, но сильно подозревал: обычные люди вряд ли сочтут этакие чудеса технологически осуществимыми.

– Хотите сказать, эти-то штуки и вернули меня к жизни? – спросил он.

– Да, – ответила Кей Ти.

Выходит, он – и вправду чудовище Франкенштейна… Правда, одно из лучших, ни перед чем не останавливающихся, невероятно крутых чудовищ Франкенштейна – если, конечно, ему не соврали, но до Канзаса-то так далеко, что сомневаться в их словах причин нет.

– И у нас неплохо получилось! – добавил Хартинг, не упуская возможности похвастать успехом.

– Тогда почему я ничего не помню? – спросил Бладшот.

В конце концов, если эти наниты способны починить мясо, отчего б им и память не починить?

– Не знаю, – со вздохом признался Хартинг.

Вот тут Бладшот был с ним в корне не согласен.

– Но я же не разучился ходить. И говорить не разучился, – возразил он, повернувшись к Кей Ти. – И помню…

– Да, вы еще вспомните множество всевозможных вещей, – заверил его Хартинг. – Важно другое: теперь вы знаете много из того, чего не знали раньше. Каков будет квадратный корень из семи тысяч девятисот двадцати одного?

Бладшот изумленно поднял брови.

– Откуда мне знать? – буркнул он, но вдруг почувствовал в голове, под черепом, нечто крайне странное, а порождала это ощущение все та же осведомленность о том, что происходит в его теле. Казалось, извилины серого вещества щекочет паучьими лапками разряд электричества.

– Восемьдесят девять, – ответил он Хартингу.

Доктор торжествующе улыбнулся.

– А как будет «зима»… ну, не знаю… скажем, по-гэльски?

Опять то же ощущение, только слабее… Бладшот вспомнил, как будет по-гэльски «лето», и «осень», а после:

– Зима… «геере», – ответил он.

Все это объясняло и голос, зазвучавший в голове, когда он впервые пришел в себя, и как он сумел опознать основные части нанитов, увидев их на экране.

– А кто получил Нобелевскую премию по литературе в пятьдесят третьем? – спросил Хартинг, весьма довольный собой.

– Уинстон Черчилль.