Три минуты молчания. Снегирь

Чёрт знает, что у них там за арифметика. В жизни, наверно, за приличным столиком не сидели, с таких всегда деньги вперёд просят. Да мне перед Клавкой не хотелось торговаться. И неудобно было, что деньги у меня в платке, как у какого-нибудь сезонника. Но Клавка не стала смотреть, собрала посуду и ушла, и я развернул всю пачку и отсчитал – и на заказ, и на лапу, и за всё, что мы тут имели.

Торгаш заторопился, надел свою мичманку и снова сделался ладненький, ни в одном глазу.

– Погоди, – Аскольд мне сказал, – Клавка тебе сдачу сосчитает.

– Сами сосчитаете.

«Всё равно у вас, – думаю, – с Клавкой одна коалиция. Ну и чёрт с вами, а я буду – добрый. Помирать мне придётся с голоду – вы мне копья не подкинете, знаю. И всё равно я буду добрый. Вот я такой. Я добрый, и всё тут…»

Торгаш вышел со мною.

– Ты, – спрашивает, – серьёзно это, насчёт приглашения?

– Что за вопрос?

– А то, что девка правду сказала, ты к ним не больно жмись.

– Такая же она, эта девка!

– А не важно, кто учит. Ко всем прислушивайся.

Гроши попридержи, не носи так. Уродовался, наверно, в море за эти гроши.

– А для чего ж уродовался? Чтоб скрипеть над ними? Пусть знают мою добрость.

– Это они знают, родной. А поэтому семь шкур сдерут – и мало покажется.

Ну что вы скажете – профессор! Но, между прочим, сам только что полторы шкуры содрал, – от стыда не помер.

– Будь здоров, – говорю. – Придёшь в «Арктику»?

– Точно не обещаю. А в смысле курточки – вспомнишь меня не раз. Ей сносу не будет. Заляпаешь чем – потри ацетончиком и опять она новая.

– Вспомню, – говорю. – Потру ацетончиком. Салют!

3

Я вышел из порта весёлый, и мороз мне был нипочём, вот только пиджак и пальто неудобно было тащить – все, кто ни шёл навстречу, ухмылялись: ну и фофан, обарахлился, до дому не утерпел. И я подумал – сколько ни живи с людьми, а что они про тебя запомнят? Как ты глупый и пьяненький по набережной шёл. И ладно, какая мне от этого печаль, не вернусь я в эти места никогда.

Сверху уже не видно было – ни воды, ни причалов, сплошное облако плыло между сопками.

Небо загустело к ночи, стало ветреней, и покуда я шлёпал к общежитию – мимо вокзала, по-над верфью, – понемногу голова засвежела. И тут я вспомнил про бичей. И чуть не завыл – господи, и зачем я этот цирк затеял! «Всех приглашаю!» Видали лопуха?

А ведь эти деньги, если на то пошло, уже и не мои были. Вот я им брякнул насчёт «своей», – а ведь я правду сказал. Была девочка. И это я из-за неё решил уехать.