Джура

Давно уже никто так, по-байски, не призывал к себе чайханщика. Абдулла быстро наклонился, чтобы из-за сверкающего пузатого самовара увидеть этого заказчика. В углу сидел пожилой узбек в темном халате. Абдулла разглядел узкое лицо, изрытое оспой. Левая бровь и скула были рассечены шрамом.

Абдулла схватил самый цветистый чайник, насыпал в него чаю, налил кипятку, взял поднос и сам поспешил к гостю.

– Селям алейкум! – приветствовал он заказчика и бесцеремонно заглянул в его опущенное лицо. – Как доехал, Хамид?

– Алейкум селям, Абдулла, – спокойно процедил сквозь зубы Хамид.

Мгновенно смолкли все разговоры, пронесся тихий шепот:

– Здесь сидит глава басмаческого отряда – сам курбаши Хамид.

Все взоры устремились на Хамида. Только группа геологов продолжала горячо спорить. Но и они умолкли, удивившись наступившей тишине. А когда раис колхоза «Свет зари» объяснил им, что человек в углу, со следами оспы на лице, не кто иной, как курбаши Хамид, они оживленно зашептались.

– Курбаши Хамид? – громко спросил он, опуская руку на наган в кобуре.

Хамид бросил быстрый взгляд в лицо юноши и мгновенно опустил глаза.

– Я Юрий Ивашко. Помнишь группу золоторазведки и перевал Кечик-Алай? Скажи, куда твои басмачи девали наши записные книжки? Ну?

– Стреляй собаку, стреляй! – раздался на всю чайхану пронзительный голос старика, у которого басмачи Хамида зарезали дочь.

Ивашко почувствовал, как чьи-то сильные пальцы крепко сжали кисть его руки.

– Пусти! – Юноша попытался освободить руку, но это ни к чему не привело.

– Здесь нельзя стрелять, – улыбаясь, сказал киргиз. – Прячь свой наган!

Ивашко вспыхнул:

– Ты что, курбаши испугался? Хамид один, а ты боишься… Трусишь?

Послышались возгласы удивления и смех. Юноша заметил, что окружающие смеются над ним.

– Иди к начальнику, – спокойным голосом произнес киргиз и, обернувшись к толпе, пояснил: – Ничего, он еще молодой, горячий… ничего…

– К начальнику? – вызывающе спросил Ивашко.

– К начальнику райотдела, – спокойно ответил киргиз. – Ты на Алай, в запретную пограничную зону, ездил, а к Тысячеглазому не зашел. Теперь кричишь: «Мои записные книжки, мои записные книжки!» Не велика храбрость – угрожать безоружному в чайхане, где много народу.