Чем чёрт не шутит. Том 2

Тебя он вряд ли побьёт как посуду, ибо противиться злу насилием было не в его духе, он безопасней трупа дохлого льва. Этот граф, говорят, подшучивал над смертью, то припоминая шутку Эпикура о том, что смерть не имеет к нам никакого отношения, и мы с ней не встречаемся, ибо когда мы есть – её нет, а когда она есть – нас нет; то успокаивая тем, что де со смертью мы встречаемся каждый раз во сне. Ему и сейчас, наверно, кажется, что он спит и видит кошмарные сновидения. Тебе желаю там такого счастья и чудес, которые соплячке Алисе были недоступны, и которые Кэрролл, при тогдашней своей жизни, даже вообразить не мог! Уверен, что даже если души Льва сразятся с тобой, то ты и тогда их одолеешь, ибо по эту сторону зеркал, ты, в сравнение с Львом Толстым, выглядел жалким и беспомощным, а в Зазеркалье – всё наоборот!! – сказав это, Ильич расхохотался таким громким издевательским смехом, будто он находился среди кривых зеркал в «Комнате смеха».

«Конечно, Лев Толстой не только поверхностно, но и глубоко отражал в своих произведениях общественную жизнь тогдашней России, и его можно было бы назвать не только зеркалом, но и микроскопом, рентгеновским аппаратом, зондом, а кто-то мог бы назвать и телескопом, подчёркивая этим его дальновидность.

Но это всё отражатели, а вот я, с помощью своего „Ордена меченосцев“ – большевистской партии, сумел переделать Россию на свой тогдашний лад! Сумел на свой лад переделать Германию, с помощью своего нового „Ордена меченосцев“ – НСДАП! Италия со мной давно в ладах, и скоро весь мир будет плясать под мою дудку!» – подумал Ильич, открывая сейф. Из сейфа он достал свои паспорта и сберкнижки, а также, отданный ему Яковом и необходимый Краплёному, парик с бакенбардами.

«Хорошо ещё, что призрак не совершил мелкие пакости, и не лишил меня документов и маскировки, ему-то проникнуть в сейф проще, чем любому медвежатнику! Содержимое оказалось не по зубам, или разинул рот на большее? Просчитался, чёртов „полунивидимка“! Очевидно, что просчитался!»

Ильич прошёл к туалетному столику, на котором находилось всё необходимое для удаления усов и бороды, и, вперив лукавый взор в висевшее напротив зеркало, оголил себе бритвой нижнюю часть лица.

«Лучше всех писателей видел и изображал в своих произведениях человеческие души Антон Чехов, он это делал даже лучше, чем другие люди видели призраков. Но мне, даже в зеркале или хрустальном шаре, даже призрак некогда любимого моего „пахаря“ – Чернышевского, на хер не нужен.