Геринга, 18

Будто всё это часть его большой шутки, которую он проворачивает со мною и со всеми вокруг.

– Ну и ну тебя, я домой поехал! – говорил я и отправлялся было назад к своему трёхколёсному велосипеду, стоявшему на обочине.

– Э-э-э! Э-э! Э-э-э а-а-а! – отвечал Кеша, держа меня за руку и глядя мне прямо в глаза и показывая на бабочку, будто бы стараясь одновременно показать, что он всё понял, и извиняясь за то, что я не понял, что он всё понял.

Но я всё равно уезжал, оставляя его одного. Потом – чуть позже – я, конечно же, снова возвращался, забыв старые обиды, и мы опять играли.

В машинки с Кешей играть было бесполезно. Он не понимал всей конструкционной сложности и философии машинок. Взяв машинку в руку, Кеша бил её о траву и землю, и только с наслаждением смотрел на то, как разлетаются в разные стороны куски земли и трава. Казалось, он получал удовольствие, но меж тем упускал самую суть вещи в его руках, её высшее назначение, её миссию.

– Не-е-ет, Кеша! Это машинка! Её надо катать, вот так, – говорил и показывал я, – А потом, когда катаешь, надо думать, куда она едет: в гараж или на работу, или она – грузовик и что-то грузит.

А так ты её только ломаешь.

Я пытался втолковать ему всё, что знал о машинках сам, но то ли он не понимал меня, то ли понимал, но предпочитал делать то, что делал.

Единственное, с чем у нас не было проблем – это мяч. Мы пинали его друг другу, играя в нашу версию футбола, и получали от этого одинаково огромное удовольствие. Я – по-своему, представляя себя каким-нибудь быстроногим Роналдо, выделывающим финты и кренделя или, может быть, знаменитым Сычёвым, принимающим передачу для решающего и сокрушающего удара по воротам противника, или, может быть, представляя, как с трибуны на меня смотрят мои родители и друзья и без меры гордятся знакомством со мной.

Кеша – по-своему, пиная мяч и радуясь, что он катится от его пинка, а трава под ним мнётся и колышется.

Однажды дед сделал мне лук со стрелами. Я давно о нём просил, и вот, наконец, заполучил то, о чём так давно мечтал.

Настоящий, всамделишный лук из гладкой, ещё чуть влажной палки, с которой совсем недавно содрали кору, и которая ещё пахла содранной корой. На концах палки были засечки, сама палка была согнута полумесяцем, а в таком положении её удерживала туго натянутая верёвка. В комплекте с луком шла стрела: тонкая и прямая палочка, рассечённая надвое на одном конце и не заточенная, затупленная и почти безопасная – на другом.