Геринга, 18

Никакой ей пощады и никакой жвачки!

Подумав об этом, я сначала чуть ускорился, а затем побежал, и вскоре Эля уже перестала поспевать за мной. И преследовать она меня тоже перестала. Эля остановилась неподалёку от окна и батареи и стала просто смотреть на меня – смотреть и плакать, плакать, плакать, всё повторяя одно и то же:

– Ну пожа-а-алуйста…

К лицу её прилипло ещё больше волос. Вдобавок к ним, на её щеках оставались шерстинки её мягкой кофты с узорами, рукавом которой она вытирала слёзы и сопли. Она не кричала и не требовала ничего, не старалась слезами и плачем добиться желаемого, как это обычно делают дети.

Я посмотрел в её голубые, блестевшие от слёз глаза и понял, что мне как будто бы не просто жалко её, а… а что-то тут было ещё. Я не знал, что это, но вдруг понял, что это «что-то» больше и важнее, чем жвачка и мой придуманный вчерашним вечером гениальный план возмездия. Тогда, достав из кармана замусоленную подушечку в блестящей обёртке, я подошёл к Эле и отдал жвачку ей.

– На, извини, возьми пожалуйста.

– Мне только половинку!

– На всю. Мне не надо, у меня дома ещё есть.

Она тепло посмотрела на меня, затем ещё теплее посмотрела на жвачку и, всё ещё всхлипывая, сказала:

– П-п-пасиба!

– Пожалуйста, – ответил я.

Мне сделалось грустно и горько оттого, что я только что бегал от Эли, не хотел с нею делиться и заставлял её плакать. Хотелось как-то наказать себя, но тётенька-леопард сделала это первой.

– Э-эх ты! Девочек обижаешь! Не стыдно? Марш в угол! Постой и подумай!

Я послушался и встал в угол. Как и в прошлый раз, когда меня ставили в угол, мне опять было стыдно, обидно, но зато теперь всё было понятно.

Глава 4

Летом родители отправили меня в деревню, к бабушке с дедом. Ехать туда мне не хотелось, но подходящих доводов к тому, чтобы остаться с родителями в городе я в свои четыре с небольшим найти не мог. И даже если б нашёл, родительские встречные доводы для родителей в любом случае оказались бы весомее и сильнее, потому что во-первых, они сами весомее и сильнее, а во-вторых, потому что они – это они, и потому всё, что они говорят, по определению для них звучит разумнее чем то, что говорит такой не обросший ещё авторитетом персонаж, как я.