Гроза в Безначалье

– Дыши глубже и ни о чем не думай…

Собрав Жар-тапас Трехмирья вокруг нас в тугой кокон, я заботливо подоткнул его со всех сторон, как ребенок закутывается в одеяло, спасаясь от ночных кошмаров… мы стали единым целым, сплелись теснее, чем мать с зародышем внутри, только я не был матерью, я был Индрой, и минутой позже глубоко во мне зазвучал плач покинутого младенца, испуганный голос моего сына, рождая грезы о бывшем не со мной:

Образ ужасен Твой тысячеликий,

тысячерукий, бесчисленноглазый;

страшно сверкают клыки в твоей пасти.

Видя Тебя, все трепещет; я – тоже.

Пасти оскалив, глазами пылая,

Ты головой упираешься в небо;

вижу Тебя – и дрожит во мне сердце,

стойкость, спокойствие прочь отлетают.

Внутрь Твоей пасти, оскаленной страшно,

воины спешно рядами вступают;

многие там меж клыками застряли —

головы их размозженные вижу.

Ты их, облизывая, пожираешь

огненной пастью – весь люд этот разом.

Кто Ты?! – поведай, о ликом ужасный!.

…руки не хотели разжиматься, окоченев на мягких висках.

Секундой дольше – и я раздавил бы голову сына, как спелый плод.

Но дыхание мое все еще пахло грозой.

3

Жаль, что сейчас у меня не хватило бы сил на повторное создание Свастики Локапал. Миродержцам стоило бы рассмотреть то, что видел я; то, что уже видели трое из нас – огненную пасть, в зев которой мы кричали:

– Кто Ты?!

Разве что забывали добавлять: «Поведай, о ликом ужасный!.

– Я возвращаюсь на Курукшетру, отец, – Арджуна бережно отстранил мои руки и направился к колеснице.

При виде хозяина четверка его белых коней прекратила жевать и, как по команде, уставилась на Арджуну. Он потрепал ближайшего по холке и принялся возиться с упряжью.

Я, думая о своем, последовал за ним.

Колесница Арджуны была обычной, легкой, с тремя дышлами: к двум боковым припрягалось по одному коню, и к переднему – двое.

– Обруч на тривене[22 - Тривена – деталь колесницы; место крепления дышл.] скоро даст трещину, – машинально сказал я Арджуне. – Вели перед боем заменить. Неровен час – лопнет…

Серые глаза моего сына вдруг наполнились сапфировым блеском, и мне почудилось: утро, Обитель, и Матали изумленно глядит на своего Владыку.