Иди куда хочешь

– Свободен, – кивнул аскет. – Но я бы посоветовал тебе задержаться. Возможно, ты скоро увидишь кое-что, о чем небезынтересно будет узнать Нагарадже и Адскому Князю.

Любопытство перевесило, и после изрядных колебаний наг решил остаться.

– Я прячусь здесь не из страха за свою жизнь! – ярость и боль отшвырнули насмешку прочь, и даже язвительный хор приумолк в смятении. – Одна жизнь из миллионов, подвластных мне – думаете, я дорожу ею больше прочих?! Я просто хотел отдохнуть и смыть кровь с моего тела…

– Мы уже отдохнули, – насмешка вернулась, игриво струясь в тумане.

Здоровяк отчетливо представил себе обессиленного вождя Кауравов, по грудь в воде, обнаженного, израненного, безоружного (хотя это – вряд ли!) – и столпившихся на берегу озера воинов.

В сверкании лат и смертоносного металла.

Воображение обожгло сердце ледяными брызгами гнева.

– Что мне в царстве, построенном на костях друзей и родичей?! – ярость и боль, боль и ярость, последнее прибежище Бойца. – Ты хочешь быть царем над кладбищем?! – будь им! Ты победил. А я облачусь в рубище отшельника и удалюсь в леса, проведя там остаток дней…

Дружный гогот вновь был ответом законному радже Хастинапура.

– И ты думаешь, что я поверю тебе? – вкрадчиво поинтересовалась насмешка. – Поверю, пожалею и дам уйти живым? Ты даришь мне царство ТЕПЕРЬ, когда перестал им владеть? Щедрый дар, Боец! Выходи и сражайся!

– Нет, ты погляди, как он гладко стелет! – искренне изумился Здоровяк.

Аскет молчал, хмуря кустистые брови.

Наг тоже помалкивал – от греха подальше.

– Я буду сражаться! – взревела из озера ярость, заставив боль умолкнуть. – Один на один! С каждым! Или вы собираетесь задавить меня скопом, подтвердив врожденную подлость? Ха!

– Вот теперь я слышу речь истинного кшатрия, – удовлетворенно проворковала насмешка.

Плеск расступившейся воды, шелест тростника…

– Ты даже можешь выбрать оружие, которым станешь биться, – милостиво разрешила насмешка.

Было слышно, что говоривший может позволить себе великодушие в таких мелочах.

– Ты храбрый человек, о Царь Справедливости, – ярость позволила и себе криво усмехнуться.