Сотрудник гестапо

 – Может, найдется добрая душа, пустит переночевать.

– Надо на самой окраине пошукать. К ночи в город нам не с руки заходить, – отозвался Пятеркин.

– Устал небось за день?

– А что? Километров двадцать пять, а то и все тридцать мы отмахали… Не так уж я устал, как есть охота.

– Потерпи. Найдем ночлег, тогда и перекусим. Доедим сало, а завтра промышлять начнем.

Лишь утром в железнодорожной будке съели они по ломтику этого сала и по небольшому кусочку хлеба, столько же припасли и на вечер. Это было все, что прихватили они в дорогу.

Правда, оставались еще четыре плитки немецкого шоколада. Но то был неприкосновенный запас, рассчитанный не столько для утоления голода, сколько на случай обыска. Шоколад германского производства мог лишний раз подчеркнуть принадлежность Дубровского к немецкой комендатуре.

Подойдя к старой, покосившейся мазанке на самой окраине Алчевска, Леонид постучал в маленькое окошко. Дверь отворила согбенная старушка с костлявыми, жилистыми руками. Без разрешения немецкого коменданта она было отказалась пустить на ночлег незнакомых пришельцев, но, увидев в руках Леонида целую пачку оккупационных марок, приветливо пригласила в дом.

В углу, под низким потолком единственной комнаты, перед иконой, мерцала лампада. Еще не снимая шинели, Дубровский спросил:

– Одни проживаете?

– Одна я, сынок, совсем одна маюсь. Муж еще в ту войну не возвратился. Две дочки замужем в Харькове жили. Теперича и не знаю где…

Леонид присел на скамью возле низкого деревянного столика, окинул взглядом комнату: комод, кровать, сундучок, несколько табуреток, пустой чугунок на остывшей печи.

Потом не торопясь отсчитал десять марок и протянул их старухе.

– Это за одну ночь. Утром дальше пойдем. Свою часть догонять надо.

– Кто ж ты у немцев будешь? – полюбопытствовала старуха.

– Переводчик я. В комендатуре работал. Да вот от части своей отстал. А хлопчик этот батьку ищет. Ушел батька зимой во время отступления. Полицай Иванов со станции Чир. Может, слыхала?

– Не… сынок, у меня полицаев не было.

Солдаты немецкие на постой становились, то правда, а полицаев не было.

Старуха бережно пересчитала деньги и спрятала их за пазуху.

– Бабуся, а печку нам не истопишь? – спросил Дубровский, пытливо оглядывая хозяйку.

– Ох! Трудно, трудно, сынок. Уголька-то совсем нет. Шахты ноне без дела стоят. Ведерочко угля на базаре, почитай, сто пятьдесят рублей стоит.

– А марки немецкие разве не в ходу теперь?

– Пошто не в ходу? Ходють и марки.