Сокровище тамплиеров. Мечта конкистадора

А самым сложным для монаха было приступить к сватовству.

– Короля тревожит более всего то, что у него нет наследника мужского пола, – наконец собрался с духом тамплиер.

– И надежды на его рождение не осталось?

– Увы… – вздохнул магистр. – Балдуин и Морфия уже в том возрасте, что приходится думать о завещании.

– Я так понимаю, король решил: кому передать иерусалимский трон? – заинтересовался Фульк Анжуйский.

– Мелисенда – старшая из дочерей – вне всякого сомнения, достойна принять корону.

– Я помню эту чудесную девушку, – живо отозвался граф.

– Нет. Желающих очень много, но король, и сама принцесса, понимают, что будущий избранник должен стать опорой иерусалимскому трону.

– По крайней мере, кто-то есть на примете? – Фульк уже не мог сдерживать растущее любопытство.

– Кстати, – как бы между прочим вспомнил магистр, – король и его дочь помнят тебя. И особенно часто о тебе стал заходить разговор, когда пришло известие о кончине благородной Ирменгарды… Прими мои соболезнования.

– Уж больше года минуло с тех пор, как этот мир покинула женщина, которую мне не в чем было упрекнуть за все годы нашего брака, – произнес с печалью в голосе Фульк, но далее голос зазвучал бодрее. – И на смертном одре Ирменгарда проявляла удивительную заботу обо мне. Она умоляла после ее смерти не оставаться в одиночестве и выражала надежду, что я встречу достойную женщину.

– Видимо, она предчувствовала, что через новый брак ты сможешь оказать помощь величайшему христианскому делу, – предположил Гуго де Пейн.

– Так, значит, Мелисенда вспоминала обо мне? – вновь захотел услышать Фульк.

– Не буду больше увиливать, ибо мое стеснение доведет до лжи. Вот ведь как бывает, когда берешься не за свое дело… – смущенно промолвил магистр. – Дело в том, что король меня и послал выяснить, как ты относишься к женитьбе на его старшей дочери – Мелисенде. Разумеется, тебе придется оставить свои прекраснейшие графства и принять на себя заботу о не столь большом Иерусалимском королевстве.

Магистр столь же откровенно задел самый чувствительный уголок души любого рыцаря, а тем более, графа – тот, где обитает честолюбие. Это оно заставляло тысячи и тысячи благородных отпрысков многих европейских фамилий оставлять свои дома, богатство, молодых и красивых жен и отправляться за славой в пески Палестины.