Все женщины – химеры

Думаешь, легко ее было создавать и поддерживать? Ты не знаешь, как моя трепетная душа тоскует по высокой опере или балету? Сплю и вижу, как сижу в первом ряду партера и наслаждаюсь арией худеющего Фальстафа! Но, увы, приходится топать в ночной клуб, там пить, курить, хватать девок за срамные места, чтобы соответствовать необходимому стране образу. Я Шекспира жажду читать в подлиннике, «Цветы Зла» Бодлера, а вместо этого сижу в свободное от работы время с друзьями на диване, смотрю футбол и пью пиво!

Отец сказал таинственным шепотом:

– Ой… а какие у них еще есть срамные?

– Это я высоким штилем, – объяснил я.

 – Раньше такое называлось срамотой, а теперь – демократией. Я временами человек старых традиций. Очень старых… Еще времен замков и лордов.

Он прошептал:

– Да-да, я слышал о таком… называется «под прикрытием», да?

– Я ничего не сказал, – заверил я.

Он торопливо закивал, дескать, сам догадался, он счастлив и горд, работать под прикрытием посылают лучших из лучших, он в кино видел, оглянулся в сторону двери.

– Да-да, это твоя личная жизнь и твое личное пространство. Кстати, тебе не хочется остаться у нас на ночь?

Я подумал для вида, нельзя ломать слишком уж привычный им мой облик морале, а также имидж, ответил как бы с неудовольствием:

– Все ты видишь, отец.

– Останешься? – спросил он с надеждой.

– Да, – ответил я. – Давно как-то не общались… подолгу.

– Тебе так удобнее, – сказал отец полувопросительно.

Я кивнул.

– Точно. Но больше не спрашивай, ладно?

– Понял-понял, – ответил он послушно.

 – Что приготовить на ужин?

– Я всеядное, – ответил я.

Отчим посмотрел внимательно, в глазах проступило уважение, что вообще-то редкость. Человек он, как определяет себя, старых правил, а я, по его мнению, очень современный. В его интерпретации это звучит так, будто это крайне скверно.

– Уже? – поинтересовался он и добавил с сомнением: – С каких пор?

– Не знаю, – ответил я. – Не помню. По-моему, мужчина, если хорошо разбирается в еде, не совсем как бы даже мужчина.

Как-то вот получилось у меня… Проснулся, смотрю, а я уже всеядный! И совсем не привередливый. Аж противно от своей бездуховности и недостаточной гурманности и гурманностичности. Наверное, съел что-нибудь.

– Взрослеешь, – ответил он.

– Правда?

– Взрослеешь, – повторил он.

– Объясни?

Он покачал головой.

– Вряд ли смогу. Это потом приходит. Все мы меняемся. Только никогда в это не верим, пока такое не случится.