Ричард Длинные Руки – принц императорской мантии

Скажите, кто из вас более достоин уважения?

Он быстро открыл рот, доводов много, но медленно закрыл, посмотрел на меня исподлобья:

– Я не могу давать себе оценку.

– Но другие вам дали, – заверил я. – И она говорит о том, что вы просто гениальный человек, добившийся многого. Будь вы сыном герцога, место за столом папской курии было бы не вашей заслугой.

Он стиснул челюсти, посмотрел на меня зло и растерянно.

– При всей ясности ваших доводов, – проговорил он тяжелым голосом, – вам придется бороться против всей церкви!

– Всей? – спросил я.

Он зыркнул на меня из-под кустистых бровей:

– Что вы задумали?

– В церкви не дураки, – сообщил я. – Они знают правду. Большая часть, вы правы, останется на привычных прежних позициях. По разным причинам. Но все же наиболее активная, что всегда в меньшинстве, может принять мои доводы.

Он покачал головой, голос прозвучал с прежней непримиримостью:

– Тоже по разным причинам! Из них главная – потеснить старых кардиналов и захватить их место, как всегда во время реформ!

– Но кто-то, – сказал я, – в самом деле увидит возможности для церкви?

Он почти завопил, так прозвучал его надсадный и надтреснутый голос:

– Какие возможности?

– Такие же, – ответил я, – какие продемонстрировали вы, кардинал Гальяниницатти.

– Сэр Фидей?

– Вы показываете всему простому народу, – напомнил я, – что не все так тоскливо и безысходно в нашем мире.

– Простите?

– Простой народ, – пояснил я, – глядя на вас, скажет себе и детям, что если много трудиться, учиться и совершенствоваться, то такому будут открыты все дороги к власти и могуществу.

Он поморщился, помолчал, я видел по его лицу, как хочется принять эту точку зрения, предельно лестную для него лично, однако проговорил со вздохом:

– Сэр Фидей, вы думаете о людях слишком хорошо. Это свойственно юным и романтичным.

– Я полагал, – сказал я, – юные как раз во всем изначально разочарованы.

Он покачал головой:

– Юности свойственны крайности. Либо мир прекрасен, либо все в дерьме и жить незачем. На самом же деле мир не белый и не черный, он… хуже всего, серый. Был бы черный, люди скорее бы устыдились своего скотского существования! А так никто вашу реформу не примет.

Я сказал быстро:

– Разве это реформа?

– Реформа, – ответил он твердо.

– Это не так, – сказал я жалко, – всего лишь мелкое уточнение.