Ричард Длинные Руки – майордом

Кагор – единственное вино, которое церковь допускает к употреблению даже в священных таинствах, но отец Дитрих мог бы и любое другое: церковники высшего ранга могут позволить себе больше, чем рядовые священники, без опасения скатиться в житейские будни.

– Сейчас я готов спорить с кем угодно, – ответил я хмуро. – Даже с Господом.

Отец Дитрих с некоторой опаской взглянул на озвездившееся небо.

– Сын мой, уважай ее выбор. Это впервые не выдавали замуж родители, не отнимали друг у друга лорды… Она сама, понимаешь?

– А что от понимания толку? – огрызнулся я.

Легкая улыбка тронула его тонкие бледные губы.

– Сын мой, взгляни на это иначе. От виконта она могла перейти к барону, от барона – к графу, а от тебя… Понял?

Я тоже искривил губы в вымученной улыбке.

– Спасибо, святой отец. Но я не настолько заношусь. Конечно, заношусь, но все-таки не пьянею от своей значимости.

– Вот и хорошо, – произнес он со значением. – Гроссграф не должен пьянеть ни от женщин, ни от власти.

– Да, – буркнул я. – Вам хорошо, ведьм на дыбу, потом на костер… Все просто!

Над миром сгущается ночь, однако под нами весь двор крепости залит огнями факелов и светильников. Смола полыхает и в бочках, доносится перестук молотков, конское ржание, грубые мужские голоса и мягкий женский говор. Я не смотрел вниз, все знакомо, кончики пальцев ощупывают тончайшую чеканку кубка, ноздрей коснулся пряный аромат вина.

Отец Дитрих проговорил мирно:

– А ты не замечал, что нам ставят в вину истребление ведьм, но не обращают внимание, что на костер идут и ведьмаки? Ни разу даже не упомянули! А ведь мужчин во всех противоправных действиях всегда больше! Но их истреблять как бы можно, за них никто в глаза палкой не тычет. А вот женщин… Их мы всегда готовы прощать. Любых. Но где справедливость и равенство перед лицом Господа?.

– Нет на свете справедливости, – ответил я тоскливо. – Была бы… Ульфиллу бы черти взяли.

– И ты, сын мой, снова забыл бы про обязанности государя, – произнес отец Дитрих скорее сочувствующе, чем осуждающе, – и бегал бы вокруг башни с выпученными глазами и мечом в руке, охраняя свое сокровище.

– Бегал бы, – согласился я. – Но я все-таки занимался и делами!

– Кстати, – сказал он, глаза посуровели. – Поговорим о делах.