Блеск минувших дней

Многими нашими познаниями о Древних мы обязаны именно ашаритам, их переводам.

– Я это знаю, – ответил Морани. Сделал еще несколько глотков из фляги, глядя на меня. – И также знаю, что они в данный момент хотят разрушить Сарантий, Золотой город… – его голос оборвался.

– Вы просили стихи о садах, – начал я, после чего мы опять услышали голос девушки – слишком тихий, чтобы разобрать слова. Но затем: «Мой господин, прошу вас!»

Страшно говорить о таком, но после этого Морани откинулся назад, убежденный, что все в порядке: в голосе женщины там, в комнате за его спиной, всего-навсего звучал ужас, слышанный нами уже много раз.

Знаю, знаю… я говорил, что он был добрым человеком. Вы можете согласиться со мной или нет – в конце Бог все равно всех рассудит по справедливости.

Я продолжил читать стихи. Имени поэта я не знал, ведь имена часто теряются в потоке времени. Мое вот, например, будет потеряно – я слишком мало сделал, чтобы меня запомнили. Уберто, возможно, вспомнят – как грязное чудовище или как правителя, который двадцать лет обеспечивал безопасность Милазии.

Думаю, и Фолько д’Акорси, и Теобальдо Монтиколу ди Ремиджио будут помнить долго. Может, я ошибаюсь. В том, что касается времени, всегда легко ошибиться. Я также понятия не имею, что о них скажут, когда пройдут столетия, а рассказы исказятся и станут ложью, когда, возможно, даже дворцы, которые возвели или перестроили по их приказу, станут руинами, и никто не будет знать, какими прекрасными были тот или иной мужчина или женщина, если только они не останутся запечатлены на портретах.

Возможно, именно живопись переживет всех нас. Впрочем, мне известно по крайней мере одно изображение великого Меркати, которое, хоть и великолепно как произведение искусства, совсем не похоже на живого человека, – а я видел того, кто изображен на той фреске.

С другой стороны, если уж говорить о мастерах искусств, переживших нас всех, то я той ночью читал стихотворение, которое мне очень нравилось, но понятия не имел, кто его написал.

Еще один вскрик, более тихий. На этот раз в нем слышалась не столько физическая боль, сколько душевное страдание. И он по-прежнему доносился не с той стороны комнаты, где стояла кровать, а ближе к гобеленам.

– Следует ли мне окликнуть его? – спросил Морани.

Он никогда не задавал мне таких вопросов и сам, следуя инструкциям графа, время от времени окликал его из-за двери.

Уберто знал, что его ненавидят. Он был осторожен.