Стирающий грани

Крестьяне старались от души – убирали свои жилища, чинили прохудившиеся за зиму крыши и стойла для скота.

Молодежь готовилась по-своему: подбирала лучшую одежду, а в школе вовсю практиковались в пении ритуальных песен.

И это было хуже любой работы, ведь даже самые маленькие из учеников знали эти песни лучше меня. Как я не старался, но запомнить вместе больше нескольких строчек у меня никак не выходило… И если до этого в поле я чувствовал себя почти героем, то здесь, на школьной скамье, я снова превращался в цель для насмешек.

– Знаешь, Шрам, если бы мы не знали, какой ты тупой, мы бы могли подумать, что ты отступник и просто не хочешь петь вместе со всеми, призывая Судьбу, – сказала как-то Линсей после очередной моей неудачной попытки чего-нибудь подпеть.

– Но никто же не обвиняет в отступничестве дерево или камень, ведь им не дано, – добавила она со слащавой улыбочкой, глядя мне в глаза.

– Так что и тебя мы не обвиняем, Шрамчик, не волнуйся.

Остальные ответили ее словам дружным гоготом – даже сопливые пацанята, сидящие в самом последнем ряду и только пытающиеся подпевать слова песен за старшими.

И тут я вскипел.

Если бы передо мною был мужчина или хотя бы юнец, он бы уже собирал свои зубы по ту сторону окна. Но Линсей, эта девчонка… Что я мог ей сделать?

Я только прорычал и, стиснув зубы от злобы, ломонулся к выходу.

Учитель Треш только махнул рукою – он знал, что останавливать меня бесполезно.

Чтобы куда-то согнать злость, я направился колоть дрова.

Под моим топором тяжеленные пеньки разлетались на щепки.

Ох уж эта Линсей! С каким бы удовольствием я огрел бы ее хоть разок по башке, будь она покрупнее… Но чего там бить-то? Все равно, что мошку. Может, среди остальных девчонок она и довольно высокая, но мне-то и до груди не достает. И чего она ко мне прицепилась? Жить я ей, что ли, мешаю? Или ее цепляет, что я не сохну по ней, как добрая половина парней поселка?

Если честно, то ее можно было бы назвать хорошенькой, даже очень.