Вибротрон 10.33

Жила она одиноко в небольшой избе на окраине, когда-то государственной вотчины. В начале двухтысячных годов земля разошлась по разным предпринимателям. И ей пришлось приватизировать участок под хатой: оформить в личное владение, будто до этого – был чужой. Про Ленинский декрет – «Земля принадлежит народу» никто и не вспоминал. Тётка Капа, воспитавшая её, в конце девяностых умерла. Муж Капы пожелал уехать в город, к своей сестре. Родителей Клава не знала, как и то, кто она и откуда.

*          *          *

Погрузив чемодан в тачку,  закидала находку хворостом и поспешно вернулась.

Упаковкой богатства истопила баньку. Золото и статуэтки завернула в тряпицу, уложила в ржавый короб и замаскировала в хламе, на чердаке. Деньги… тут возникла сложность, хотя к обороту и непригодны, уничтожить – рука не поднялась. Закопала в целлофановом мешке за баней, в кустах крапивы. «Надёжней место не сыскать», – порадовалась она смекалке.

И зажила Клавдия особым терзанием страстотерпицы: это когда побрякушек дорогих завались, а похвастаться нельзя!

Разговоры о сгоревшей машине незаметно улеглись: никто толком ничего и не понял, больно здорово разметало взрывом останки по лесам и полям.

*          *          *

Ранняя осень,  позолотила листву и стремительно обглодала остатки зелени, намереваясь полностью уничтожить разгул лета. Клава всё чаще рассуждала, не пора ли покончить с пыткой и примерить то, чего ни разу в жизни не надевала.

И как-то вечером посмотрела на свои алюминиевые серёжки и пожалела уши.

«Если их в бриллианты нарядить… красота неимоверная будет», – вздохнула она, не сомневаясь, что на чердаке хранится то, о чём думает.

«А пальчики, пальчики… прямо созданы для колец с изумрудами. Ну и пусть, что ногти некрашеные. Куплю поутру алого лаку, намулюю, и нет проблем!» Решилась она на долгожданное удовольствие.

Вскоре двери закрылись на крючок, окна плотно зашторились. Мужу было велено блюсти в оба глаза. Тот послушно улёгся на крыльце. И драгоценности засверкали  на столе.

Время перевалило за полночь и впервые его не хватало. Клава понимала, пора спать, но подворачивалось красивая вещица, сон отступал. Обернув себя простынёй в стиле греческой туники, женщина вертелась у зеркала. Обвешанная ожерельями, цепями и брошками, сокрушалась, что в ушах по одной дырке, зато в волосах поместилось три диадемы.

Радость прервалась шорохом за окном. Клава на автомате раздвинула шторки и тут же задёрнула.