Отель на краю

Представляешь, тут еще Скрипачка и Мамаша имеются!

– А почему они молчат? – без особого интереса отозвался Холуй.

– Да нет, Мамаша не молчит… То есть сейчас-то она как раз молчит, а вообще иногда разговаривает, – разъяснил Фермер.

Слева, со стороны Эйнштейна, раздался сдавленный выкрик:

– Сволочь ты все-таки, Фермер!

В ответ Фермер умудрился завопить с неожиданной в его устах виновато-утешительной интонацией:

– Все, солнышко, прости, не буду больше… Ну сама скажи, как тебя называть, чтобы ты не злилась, а?

– Вообще обо мне не говори, понял?! – истерический вопль слева оборвался в мучительное хриплое рыдание.

Окончательно растерявшийся Холуй кинул вопросительный взгляд направо и увидел, что Фермер с заговорщическим видом машет ему рукой: дескать, придвинься поближе.

Холуй подполз вплотную к правой стене и, опасливо поглядывая вниз, слегка выдвинулся наружу, чтобы была возможность больше податься вправо. Он даже попытался было для надежности ухватиться рукой снаружи за обрез доски, но не получилось: срез был обшит чем-то вроде фанеры, тянувшейся направо до того самого места, откуда торчала голова Фермера.

Безнадежно поерзав пятерней по неухватистой фанере, Холуй на всякий случай отполз на пару сантиметров назад, подальше от края, и замер в неудобной позе, вывернув голову правым ухом в сторону Фермера. Тот, до сего момента нетерпеливо ожидавший завершения этих маневров, поспешно зашипел, пытаясь умерить громкость своего баса до недоступного Мамаше уровня:

– Она, бедолага, собственных детей угробила, представляешь?!

Холуй несколько невпопад осведомился:

– Слушай, а как вы здесь… скажем так, отправляете свои физиологические потребности?

От неожиданности Фермер застыл на некоторое время с распростертым ртом, а потом заорал, воздев очи к небу:

– Эйнштейн, ты часом не знаешь, как мы здесь свои физиологические потребности отправляем? Тут Холуй интересуется!

Не дождавшись ответа, он снова насмешливо уставился на Холуя:

– Мне вот интересно, ты у нас такой интеллигентный или такой стеснительный?

– Стеснительность – высшая форма гордыни, как известно, – донесся слева комментарий Эйнштейна.

Фермер снова закатил глаза и посоветовал:

– Можешь прямо с края вниз п?сать, а можешь пошарить у себя в отсеке. По крайней мере, у нас с Эйнштейном для этого дела есть специальные баки.

– А где вы их взяли? – удивился Холуй, чем вызвал у Фермера новый приступ веселья.