Первый шаг к пропасти

И много, много кофе.

Он любил жить не по правилам. Ему это нравилось. Его это заводило.

Он сбросил с себя тонкое, почти невесомое одеяло, скинул ноги на пол, резко встал. И сразу подошел к зеркалу.

– Неважно выглядишь, Андрюша, – пробормотал он едва слышно, рассматривая выпятившийся живот, мешки под глазами и мощные брыли, переходившие в двойной подбородок. – А ведь тебе-то всего сорок семь. Совсем распустился. Надо взять себя в руки.

Это была его обычная утренняя речёвка. С этого осуждения самого себя начинался его день.

Проговаривалось все тихо, быстро, назидательно. Правда, без особого сожаления. Потому что он очень любил себя. Любил всяким: худым и толстым, молодым и стареющим, удачливым и не очень. Он, сколько помнил, всегда любил себя. И словно чувствуя его самовлюбленность, окружающие его люди тоже принимались его любить. Сильно, самозабвенно, совершенно не замечая его недостатков.

А они у него были, да. Так же, как и у многих прочих. Весь мир заселяли такие люди. Абсолютно чистых не было.

Все человечество этим страдало, хотя и стремилось к совершенству.

Он не стремился. Он жил в ладу с самим собой, ладил со своими пороками и других примирял с этим. И был абсолютно счастлив.

Открыв дверцу шкафа, Андрей достал с полки чистые домашние штаны из тонкой клетчатой фланели, майку агрессивного красного цвета, оделся и пошел в кухню. На запах подгоревшего бекона, жарившихся блинчиков и кофе.

Лариса хлопотала у плиты, переделывая омлет с беконом. Первая порция, видимо, ушла в мусорное ведро.

– Привет, – тихо произнес Андрей, замирая у двери в кухню. – Как дела?

– Привет. – Спина жены дернулась, она медленно повернулась, по губам скользнула неуверенная виноватая улыбка. – Прости, у меня еще не готово. Подгорело. Переделываю.

– Ерунда. Не страшно. Подожду.

Он обошел обеденный стол, добрался до жены, обхватил ее плечи и уткнулся губами в ее шею.

– Ум-м, как ты пахнешь, Ларочка! – прошептал Андрей, цепляя губами ее тонкую нежную кожу.

– Чем? Блинами? – грустно пошутила она.

– Почему блинами?

– Тогда чем? Подгоревшим салом?

Лариса не повернулась, как бывало. Не прислонилась щекой к его щеке. Не начала шептать ему всякие безобразные нежности. Он к этому привык. Ему это нравилось. Нравилось, когда она мурлычет, целует его. Нравилось с этого начинать день.

Что сегодня не так? Что-то не так?

Он и спросил. А Лариса неожиданно расплакалась, швырнув деревянную лопаточку на стол.