Кинжал милосердия

А в кабинете тем временем Никанор препирался с директором:

– Как эту пыль разнюхивать прикажешь? – Старик тыкал пальцем в чашку с сухой землёй. – Враз же нос забьётся, чихну – и нет твоих улик!

– Можно её намочить.

Никанор не ответил, продолжая рассматривать содержимое чашки с недовольным видом.

– Хочу тебе напомнить, – в голосе Феликса зазвучали металлические нотки, – что ты у нас единственный оборотень в коллективе. И в агентство я тебя взял не только полы намывать да пыль протирать.

– Ты за горло-то меня не бери! – огрызнулся Никанор. – Сами хваткие! Ты смотри, взял моду чуть что наседать на дедушку, давление оказывать! Думаю я, как её намочить, чтоб не перелить да не расквасить в жижу!

– В офисе на подоконнике стоит распылитель воды для цветов.

– Прыскалка, что ли?

– Именно. Сейчас принесу, и набрызгай сколько тебе надо, с аптекарской точностью.

Феликс вышел, а Никанор так и остался стоять у стола, поглядывая то на чашки Петри, то на лежащий рядом кинжал.

Вернувшись, Феликс протянул распылитель Никанору, предоставив ему возможность самостоятельно увлажнять землю. Пару раз побрызгав в воздух и проверив, как работает поршень, старик придвинул чашку на край стола, чтобы больше вода никуда не попала. Смочив землю до нужной, по его мнению, кондиции, Никанор дал воде впитаться, после взял чашку и поднёс к подбородку. Пару раз вдохнув-выдохнув, старик поводил носом над чашкой, словно улавливал поднимающиеся вверх невидимые струи.

Наблюдая за ним, Феликс отметил, что даже в краткие моменты частичной трансформации Никанор словно становится моложе и сильнее, а когда возвращался в исходное состояние, то снова прятался в морщины, очки и стариковское брюзжание.

Поставив чашку обратно на стол, Никанор развернулся к Феликсу и пожал плечами:

– Земля как земля.

– И всё? Больше ничего?

– Ничего. А там чего такое? – указал старик на вторую чашку Петри. – Давай уж заодно разнюхаю.

– Позже. Там надо восстанавливать до жидкости. И не водой восстанавливать. Разнюхай-ка сам кинжал, может, на нём что-то любопытное сохранилось. Только не порежься.