Камера

Бурмистров искал вполне конкретную мантру: ВНИИГПЭ – Всесоюзный научно-исследовательский институт Государственной патентной экспертизы. Говоря проще – патентное бюро, которое находилось на втором этаже.

Алексиевич лениво собирал бумаги, чтобы запереть их на ночь в шкафчике своего старого стола. Было уже за восемь, когда к нему в кабинет вломился мокрый, долговязый мужчина в толстых очках – от неожиданности Алексиевич вздрогнул.

– Вас стучать не учили?! – испуг резко сменился раздражением.

Длинные коричневые волосы патлами падали на плечи, рот был окаймлён жиденькой бородкой.

– Я знаю, как вынашивать детей вне тела матери, – незваный гость, казалось, вообще не осознавал своей бестактности.

Из груди Алексиевича вырвался вздох отчаяния. Эта сценка разыгрывалась перед ним уже в тысячный раз: каждое движение, каждую реплику он знал прекрасно. Очередной гениальный изобретатель с очередным гениальным изобретением: сейчас он дрожащими руками достанет кипу замаранных бумаг, которые на деле окажутся идиотскими записками сумасшедшего, в которых нет и крупицы здравого смысла, самое полезное применение которым – подпирать вечно шатающийся шкаф в кабинете Алексиевича.

Но каждый актёр должен играть свою роль. Да и где-то в глубине души ассистента патентного бюро ещё тлело желание найти ту самую жемчужину – тлела вера в то, что тысяча первый сумасшедший всё-таки окажется новым Ломоносовым, ну или на худой конец Поповым.

Алексиевич взглянул на гостя, перевёл взгляд на окно – дождь и не думал утихать. Он вдруг осознал, насколько сыро в кабинете и поёжился от этой всепроникающей, всепропитывающей мороси.

– Садитесь, – устало сказал он.

***

Пепельница превратилась в небольшой дымящийся вулкан из окурков. Алексиевич разговаривал с Бурмистровым несколько часов. Ассистент, компанию которому составляла лишь одинокая настольная лампа, зарылся в расчёты, теоретические выкладки и выводы учёного.

Чем глубже он погружался в мысли Бурмистрова, пытаясь выискать хотя бы нотку безумия, тем сильнее убеждался, что её там нет. Это была идеально-чистая, почти стерильная работа – чёткий логический механизм. Всё это звучало слишком здраво.

Учёный оставил все свои бумаги – а прямо поверх одного чертежа написал телефон для связи.

Алексиевич потёр рукой сухие, одатые песком глаза и взглянул в окно – дождь давно прекратился.