Одиночка и мужчина с прицепом

Крутобокая Антонина, или Тоньша, как звали её местные, смотрела телевизор и щелкала орехи. Кедровый бор был рядом, сразу за деревней, и деревенские в отличие от других сёл, щелкали тут не семечки, а орехи, которые сами же и добывали в конце лета. Никто здесь без орехов не жил. Кстати, Варя так и не смогла научиться щелкать орех по-местному: пополам. У неё всегда получалось вдрызг, и ядрышко разминалось. Ну, не местная она.

– А-а, Варюха! – потянулась налитым телом Антонина, поднимаясь с места. – А я так и знала, что ты заявишься сегодня.

– Спасибо, Тоня, – вежливо ответила Варя. – У меня сегодня список. Хочу затариться на недельку, чтобы не бегать по селу. И хлеб меня тётя Маша научила хранить в морозилке. Потом его в духовке разогреваешь, и он, как свежий.

– Это точно, – согласилась Антонина. – А можно просто на ночь выложить на стол и к утру он отойдёт. Раньше-то нам хлеб тоже раз в неделю, а то и реже привозили, так люди набирали помногу.

– Хлеба четыре, одну булку на сухарики пущу, – пояснила она, – и список вот, – подала Варя приготовленный лист.

Антонина начала набирать товар по списку и на время замолчала. На прилавке горкой собрались кочан свежей капусты (Варя любила молодую капусту в салатах и тушёную), фасоль печёная, по пачке риса и гречки, пакет муки на блинчики, два больших ломтя твёрдого сыра (он у Вари шёл особенно ходко), маленький батон сервелата, плитка тёмного шоколада (любимого лакомства) и немного разного сорта конфет.

– Тонь, баб Маша просила мармелада свежего. Есть?

– Есть, вчера привозка была. Свежий, ещё не сухой.

Антонина шустро взвесила конфеты и тоже уложила в кучку.

– Всё?

– Всё. Хотя, погоди! Перчатки рабочие, облитые, дай пар пять.

– Ох, Варька, – откликнулась на это продавщица. – Непутёвая ты баба. Для таких работ мужики есть. Найми кого-либо, и сделают. Чего уж! Или вон, сосед у тебя теперь появился. Неужели молодой соседке не поможет?! Да не бывает такого! Только намекни, и прибежит со своим инструментом.

Антонина так выделила интонацией последнее слово, что было совершенно понятно, какой инструмент она имела в виду.