Лабиринт памяти

Его коллеги частенько заводили молодых любовниц, заказывали на вечеринки женщин легкого поведения. Он же в компании оставался «белой вороной». Другие женщины его не интересовали.

Правда, и Наташа с некоторых пор не привлекала его как женщина, но от этого она не перестала быть его другом, близким, родным человечком. Возможно, даже сейчас они стали друзьями в большей степени, чем тогда, когда были близки физически. Теперь их сплачивало общее горе.

Эдуард наклонился и осторожно коснулся губами мокрой от слез щеки.

Потом присел рядом с Наташей, одной рукой обняв ее за плечи. Он чувствовал, как плечи ее чуть вздрагивают от беззвучных рыданий.

Жена подняла голову, вопросительно глядя на него. Он отрицательно покачал головой. Она снова отвернулась к стене и теперь уже в голос завыла, зажав кулаком рот.

Он тихонько притянул ее к себе, гладя рукой жесткие непрочесанные волосы. Сквозь большое окно он видел собственный сад. Летние сумерки уже сделали его мрачным и словно бы пустынным. Прямо перед окном промелькнула быстрая тень.

Охранники выпустили на ночь собак.

Полумрак улиц прокрался в неосвещенную комнату, отбрасывая на стену причудливые тени. Жена уже успокоилась и теперь только тихонько вздрагивала худенькими плечами.

Да, Эдуард любил ее, но помочь ей ничем не мог. Он и сам чувствовал себя растерянным и беспомощным. Несмотря на все его влияние, деньги, и прилагаемые усилия – результата ноль. Хотя нет, не так – нет результата, который нужен ему. В остальном же ребята из службы безопасности фирмы сработали отлично.

Не зря он в свое время не пожалел ни денег, ни сил. Собрал команду, которой может позавидовать любое самое элитное силовое подразделение. Все спецы своего дела, первоклассные профессионалы. И им все почти удалось. Почти…

Почему-то в голове всплыла латинская фраза: Non progredi est regredi – Не продвигаться вперед – значит идти назад. Вот и он словно топчется на месте. Несмотря на все предпринимаемые усилия, он ни на йоту не продвинулся. Он до сих пор так и не знает, что случилось с его дочерью.

Просто руки опускаются, но он не имеет права сдаваться. Mea vita, mihi bellum – Моя жизнь – моя война.

Это действительно его война. Теперь он это точно знает. Война, которую он хоть и не начал, но именно он ударил первым. Эдуард заставил себя забыть, но память не стирает ничего. Просто все то, что он так стремился не вспоминать, она, безжалостная и откровенная, загнала куда-то вглубь подсознания и хранила там до поры, до времени.