Полюдье

Зачем Господу церкви, если человек может увидеть Его, обратив взгляд к небесам? На родине Алексея не строили храмов и не проводили пышных служб; шаман говорил с духами, а хан приносил жертвы, чтобы их задобрить.

Теперь Алексей не знал, во что ему верить. Его солнцевали, и он не был грешен ни в чем. Неужели поганая кровь так сильна, что притягивает беды? Отчего Господь гневался, раз забрал у него Ирину и сына?

Сколько ни смотри на Солнце, не поймёшь. С приходом зимы бдения на пороге церкви становились все тяжелее. Однажды днем Алексей встретил на ступенях юродивого старика: тот прижимал к себе церковного пса и наглаживал его между ушей.

— Это не ты приехал с молодым князем? — вспомнил Алексей.

Старик поднял взгляд и сощурился. Глаза у него были мутные, подслеповатые.

— Да, добрый человек, это был я.

Алексей никогда не назвал бы себя добрым. Как можно, если бесы в голове не дают зайти в церковь?

В нём столько злобы и горя, что стыдно ходить под солнцем.

— Чего здесь сидишь? — спросил он у юродивого. Тот улыбнулся и потрепал псину по холке.

— Собачку в церковь не пускают. Как же так? Божье создание! Ну ничего, я тоже Божий человек, Микола меня звать. Кто, если не я, утешит животинку?

Алексей покачал головой. Ну и чепуха.

Что же, он теперь как собака? Не молится да только и знает, что бегать вокруг храма, прижав хвост?

— А ты, сокол, почему не заходишь? — ласково спросил Микола.

— Не заслужил, — хмуро сказал Алексей.

Что ни день — то дурная весть. Мало ему было Всеслава Андреича, который ждал его у соколятни каждое утро, так Васильев теперь превратился в пристанище знамений. Было одно такое тридцать лет назад — когда с небосвода пропало Солнце. Тогда, говорят, люди обезумели от ужаса: кидались оземь, молились и жгли костры. А затем Солнце вернулось.

Алексей был слишком молод, чтобы застать тот день. Зато теперь судачат, что Глиница — это тоже знак. Господь гневался и наказывал.

Но почему тогда Его гнев не пал на посадницу? Неужели и правда ведьминская кровь взыграла?

— Ну, сокол, такое не заслуживают, — Микола улыбнулся: передних зубов у него почти не осталось.

— И ты после Глиницы такое говоришь?

— И после нее тоже, — кивнул Микола. — Там Боженька пути свои проверял — насколько просты. Тяжелыми оказались, через бурелом и волчьи пасти. Никто из живых их не одолел бы.

— А Софья Вольговна что?

— А она не живая.