Бессмертие царей

  Вместо привычной благородной тяжести пайцзы он вдруг почувствовал на своей груди что-то тёплое, шевелящееся, с часто бьющимся сердцем. Воин осторожно покосился на Это и увидел собственные руки, голые и тонкие. Женские руки. Они судорожно прижимали к груди младенца, мальчика месяцев шести... И ещё… Ногай вдруг отчётливо понял, что дорожит этим мальчиком больше собственной жизни. И причина тому  – материнская любовь. Бескрайняя, как степь, и бездонная, словно небо над ней. Дух жестокого Ногай-хана волею глумливых карымских богов, оказавшийся в теле юной женщины, судорожно заметался, забился, задыхаясь, в этой слабой, наполненной отчаянием и любовью оболочке.

   Сонными змеями едва шевелились сине-багровые языки дьявольского костра. Возле костра неподвижный, словно каменный истукан, стоял монгол в дорогом воинском облачении. У его ног примостилась на коленях молодая смуглая женщина. Она судорожно прижимала к груди младенца.

Вдруг, подняв к сумеречным небесам с бледной луной в зените черноволосую голову, женщина завыла, словно одинокая, терзаемая неисповедимой, смутной и злой тоской одинокая волчица.

***

  Темник очнулся во мгле. Он лежал на своём походном ложе, старой верблюжьей кошме. Караул явно проспал, и светильники в шатре погасли. Одни лишь угли, источая ускользающее тепло, багровели в глубоком медном тазу-грелке.

     «Начальнику караула перед строем прикажу отпилить голову тетивой лука! И не посмотрю, что он один из моих лучших нукеров»        – раздражённо подумал военачальник.

  Ногай присел на кошме и потряс тяжёлой головой. Затем он с силой принялся протирать глаза обеими руками и вдруг с ужасом покосился на свои влажные шаровары. Хрипло и тихо Ногай-хан пробормотал:

      – Обмочился! Какой стыд! Что за страшная сказка мне приснилась? Словно я снова в младенчество вернулся!

      – Ты искал встречи со мной, воин?    – раздался совсем рядом мужской голос.

      –  Кто здесь?    – взметнувшись с кошмы, стремительно вскочил на ноги князь.

  Он успел схватить, как всегда лежащий подле него любимый дамасский клинок, и теперь выставил перед собой обнажённую смертоносную сталь. В то же мгновение все светильники в шатре, словно по команде, разом вспыхнули. Ногай почти ослеп на короткое время и принялся размахивать саблей.